— Не по твоей вине, — заметил Дедушка Форель.

— Должен сказать... — Оберон отер с лица рукавом слезы и сопли. — Беседа вышла не очень утешительная.

Форель молчала. Она не ждала благодарности.

— Вы не знаете, где она. И почему со мной так получилось. И что мне делать. И потом говорите, что это не пройдет. — Оберон засопел. — Не моя вина. А толку.

Наступило долгое молчание. Белый силуэт, колышась, невозмутимо созерцал Оберона и его горе.

— Ладно, — наконец сказала рыба. — Для тебя это обернется даром.

— Дар. Что за дар.

— Ну, не знаю. В точности не знаю. Но дар есть, я уверен. Всегда что-то получаешь взамен.

— А. — Оберон чувствовал, что рыба старается проявить доброту. — Хорошо. Спасибо. Что бы ни было — спасибо.

— Я тут ни при чем.

Оберон глядел на волнистый шелк воды. Была бы у меня сеть. Дедушка Форель отодвинулся чуть поглубже и произнес:

— Ладно, слушай.

Но не сказал больше ничего; постепенно уходя на глубину, исчез из виду.

Оберон встал. Утренняя дымка испарилась, солнце жарило вовсю, птицы ликующе щебетали, поскольку природа оправдала их самые лучшие ожидания. В этом радостном окружении Оберон спустился по берегу реки и вышел на тропу, которая вела к выгону. Дом, за шелестящими деревьями, был окрашен утренней пастелью; казалось, он только-только продирает глаза. Спотыкаясь, Оберон шагал по выгону, темным пятном на фоне весны; брюки его были по колени мокрыми от росы. Это может длиться вечно — и будет. Вечером можно сесть в автобус, маршрут которого пересекается с маршрутом другого автобуса, а тот по серым шоссе идет на юг, через все более плотно застроенные пригороды, к широкому мосту или туннелю с кафельной отделкой, потом по жутким улицам, следуя старой, пропахшей дымом и нищетой геометрии, к Старозаконной Ферме со Складной Спальней, в Городе, где Сильвия или где ее нет. Оберон остановился. Он ощущал себя сухой веткой, той самой, которую, как гласит история, Папа дал рыцарю-грешнику, который любил Венеру и мог надеяться на спасение, только если ветка зацветет[373]. Оберону не зацвести.

Дедушка Форель, в чьем пруду тоже распускалась весна, украшая его излюбленные уголки нежными водорослями и благорасполагая букашек, раздумывал над тем, действительно ли мальчику припасен дар. Возможно, что и нет. Они не раздают дары, если к тому не вынуждены. Но мальчик был так печален. Почему бы не покривить душой? Ободрить. После всех этих лет Дедушка Форель не отличался чувствительностью; но, в конце концов, наступила весна, а мальчик был, если верить тому, что говорят, плотью от его плоти. И он надеялся, что если мальчику и полагался дар, то такой, который не принесет ему еще больших страданий.