— Не обращай внимания. Еще будут новые. Просто не обращай внимания. И не говори им, что я тебе сказал.

— Их работа, — повторил Оберон. — Но почему?

— Ну что ж, — осторожно проговорил Дедушка Форель. — Почему; ну как, почему...

— Ну ладно. Ладно, понимаете? Понимаете, о чем я? — Невинная жертва, вот-вот расплачется. — Ну и пропади они пропадом. Эти фантазии. Мне наплевать. Это пройдет. Призраки или не призраки. Пусть творят, что хотят. Это не может длиться вечно. — Последняя мысль была самая печальная; печальная, но верная. Оберон со всхлипом вздохнул, по нему словно волна пробежала. — Вполне естественно, — добавил он. — Это не может длиться вечно. Не может.

— Может, — сказал Дедушка Форель. — И будет.

— Нет. Нет, временами думаешь: этому не будет конца. Но конец приходит. Думаешь — Любовь. Такая цельная, такая вечная. Большая и... отдельная от тебя. У нее собственный вес. Понимаете, о чем я?

— Да.

— Но это неправда. Такая же фантазия. Не пойду я у нее на поводу. Она рассосется постепенно, сама по себе. А когда совсем исчезнет, ты и не вспомнишь, какой она была. — Это он узнал в маленьком парке. Что возможно и даже разумно выбросить разбитое сердце, точно разбитую чашку; какой в ней прок? — Любовь — это твое личное. То есть моя любовь не имеет никакого отношения к ней — такой, какая она на самом деле. Любовь — это то, что чувствую я. И она вроде как нас соединяет. Но это неправда. Это миф, моя выдумка; миф о нас двоих. Любовь — это миф.

— Любовь — это миф, — повторил Дедушка Форель. — Как лето.

— Что?

— Когда на дворе зима, тогда лето — миф. Молва, слухи. Которым нельзя верить. Дошло? Любовь это миф. Лето — тоже.

Оберон поднял глаза и посмотрел на кривые деревья вокруг звонкого пруда. Из тысяч почек проклюнулись листья. Оберон понял, что ему было сказано: Искусство Памяти ничем не помогло ему в маленьком парке, совсем ничем; на нем висел тот же груз: вечный. Не может быть. Неужели он действительно обречен любить ее всегда, вечно жить в ее доме, откуда нельзя выбраться?

— А когда на дворе лето, — проговорил Оберон, — тогда мифом становится зима.

— Да, — подтвердила форель.

— Молва, слухи, которым нельзя верить.

— Да.

Он любил ее, а она его покинула, беспричинно, не попрощавшись. Если он будет любить ее вечно, если любовь не умирает, тогда она вечно будет покидать его беспричинно, не попрощавшись. Меж вечных этих валунов быть промежутком малым вечно. Такого не может быть.

— Вечно, — сказал он. — Нет.

— Вечно, — повторил его прапрадедушка. — Да.

Так оно и было. Со слезами на глазах и с ужасом в сердце, он понял, что не прогнал от себя ничего, ни единого мига, ни единого взгляда; нет, Искусство помогло ему только отполировать до блеска каждое мгновение, проведенное с Сильвией, но ни одно из них не вернуть. Пришло лето, и все ясные осени, все мирные, как могила, зимы сделались мифом, и что тут поделаешь.