IV

IV

Вы говорите точно как розенкрейцер, готовый полюбить лишь сильфиду, не верящий в существование сильфид и, однако, враждующий с белым светом за то, что в нем не сыскалось места сильфиде.

— Нет, теперь я понимаю, — сказал Оберон, умиротворенный, среди леса: действительно, это оказалось так просто. — Долго не понимал, а теперь понял. Людей можно только удерживать, владеть ими невозможно. То есть это естественно, вполне естественно. Встретились. Полюбили. Расстались. Жизнь продолжается. С чего бы ожидать, что она всегда будет одной и той же — ну, понимаете, «влюбленной». — Здесь он поставил, следуя урокам Смоки, жирные кавычки, означавшие сомнение. — Я не в обиде. Как я могу обижаться.

— Ты обижаешься, — сказал Дедушка Форель. — И не понимаешь.

Взамен

Оберон отправился в путь на рассвете, разбуженный скребущим ощущением, похожим на жажду или алчбу, которое всегда поднимало его на ноги по утрам, с тех пор как он сделался пьянчугой. Уснуть снова он не мог, разглядывать свою комнату, которая в безжалостном утреннем свете выглядела чужой и незнакомой, не хотел, поэтому встал и оделся. Облачился в пальто и шляпу, потому что на улице было туманно и холодно. И зашагал через лес, минуя озерный остров, где стоял наполовину погруженный в туман белый бельведер, по направлению к водопаду, струи которого с мелодичным плеском падали в глубокий темный пруд. Здесь он проделал то, чему его научила мать, хотя не верил в чары или старался не верить. Но все же Оберон был Барнаблом, Дринкуотером по материнской линии; и прапрадед откликнулся на его призыв. Не мог не откликнуться, даже если бы захотел.

— Нет, ну правда, я хотел бы с ней объясниться, — говорил Оберон. — Сказать ей... В общем, сказать. Что я не против. Что я уважаю ее решение. И я думал, если вы знаете, где она, хотя бы приблизительно...

— Не знаю, — ответил Дедушка Форель.

Оберон сидел на берегу пруда. Что ему тут делать? Если то единственное, что он хотел узнать — и чего не должен был доискиваться, — так и осталось от него сокрытым? Как он решился об этом спросить?

— Никак не возьму в толк, — добавил он наконец, — почему я все еще только об этом и думаю. Я хочу сказать, свет клином не сошелся. Она ушла, я не могу ее найти; так не пора ли выбросить из головы? Почему я на каждом шагу ее себе представляю? Эти видения, призраки...

— Ну да, — сказала рыба. — Не твоя вина. Эти призраки. Это их работа.

— Их работа?

— Не думал тебе говорить, но да, это их работа; просто чтобы ты не дремал; приманка; не бери в голову.

— Не брать в голову?