Только в сумерках мы выбрались на Рю-дез-О. Рейнельда договорилась с бомбилой, чтобы тот подобрал нас неподалеку от Шам-де-ля-Тур. Лишившись конфигуратора, я чуть ли не до бровей закуталась в шарф.

За рекой Эйфелева башня переливалась оранжевыми всполохами, как будто ветер раздул тлеющие угли. Металлический остов устремлялся ввысь, верхушку заволокло туманом. Фантастическое зрелище.

Мы миновали ближайший мост через Сену. Меня тянуло посмотреть на спутника, нарушить томительное молчание, но я сдержалась. Вне зависимости от того, какие слова мы произнесем, они должны быть сказаны наедине. Золотая пуповина напряженно безмолвствовала.

Сверху башня. Оранжевые всполохи, гнетущая тьма. Внизу – таинственный мир, пристанище бесприютных. А на их стыке – я, брела вместе с богом по улицам, готовым заняться от малейшего дуновения ветерка. Огонь бушевал в цитадели, в его глазах и моей груди.

Бомбила доставил нас по адресу. Прогулка до явки казалась вечностью. На морозе дыхание превращалось в пар, воздух выстудил тепло наступающей весны, однако я совсем не чувствовала холода. Каждое движение, каждый вздох приближали меня к могиле. Хватит разбазаривать бесценное время. В очередной раз побывав на волосок от смерти, я решила жить на всю катушку.

В вестибюле мы с Арктуром сняли пальто. Любопытно, что будет, если я продолжу снимать с себя вещь за вещью, пока не разденусь догола? Представилось, как Арктур заключает меня в объятия, вожделение вытесняет его хваленое самообладание. Представилось, как он останавливается – безмолвный и загадочный, взгляд такой же чувственный, как и прикосновение.

Не глядя в его сторону, я поднялась в квартиру. Арктур не отставал.

Гостиная пустовала. Я зажгла лампу, просто чтобы не сидеть в темноте. На каминной полке белела записка, датированная девятнадцатым числом. Прошлый четверг. На листке аккуратным почерком было выведено:

Загляну в воскресенье. Когда вернешься, сиди тихо и не высовывайся. Есть новости.

– Пейдж.

Я затрепетала и нечаянно поймала свое отражение в зеркале. От влаги пряди вились тугими кудряшками. Щеки разрумянились на ветру. Глаза потемнели от страсти, зрачки превратились в два бездонных колодца.

– В Версале ты спрашивала, хочу ли я тебя по-прежнему.

В зеркале отразился массивный силуэт. Как я вообще могла надеяться устоять, если от одного его вида меня охватывала сладкая истома.

– Да. Я поняла, что испытываю к тебе чувства. И всегда испытывала. Надеюсь… – Мне едва хватило смелости закончить. – Надеюсь, ты тоже не остыл ко мне.