«А потом придет мой черед!»
Грошемил снял с Теплеца Скромника последние оковы и отошел назад. Измученный узник опустился на колени на запятнанный кровью пол.
— Я тут ни при чем, — прошептал Грошемил. — Я добрый писарь, честное слово! И я сожгу книгу вашего брата.
Теплец медленно поднял голову и взглянул на Бошелена.
— Благодарю, — сказал он. — Я думал, что милосердие уже мертво и придется провести вечность в этих цепях по прихоти моего порочного, кровожадного брата, став жертвой его мести, предательства и жестокости. Сами видите, в каком я состоянии: возможно, я никогда не исцелюсь и обречен бродить по этим пустым залам, бормоча себе под нос и страдая от сквозняков. Воистину, впереди меня ждет унылая жизнь, и тем не менее я вам очень благодарен. Свобода никогда еще не была столь сладкой на вкус, как сейчас…
— Вы закончили? — прервал его Бошелен. — Отлично. А теперь, добрый писарь, может, займетесь другим узником?
— Нет! — прорычал Теплец. — Он жульничает!
Второй узник с трудом поднял голову.
— Так нечестно, — дрожащим голосом проговорил он.
Пожав плечами, Бошелен повернулся к своему слуге:
— Вот вам пример, любезный Риз, чего на самом деле стоит искреннее сочувствие, каковое простирается не дальше волоса от собственной персоны, в каком бы состоянии та ни пребывала. Сцена, которую мы сейчас наблюдаем, воистину позволяет оценить бедственное положение, в коем находится мир, а при необходимости также оправдать догматы тирании, посредством коих разумные люди могут принудить нижестоящих соблюдать минимальные приличия под угрозой террора, что дает нам возможность ощущать твердую почву под ногами.
— Угу, хозяин. Твердую почву. Под ногами.
Бошелен повернулся к Теплецу:
— Мы с радостью отдадим в ваше распоряжение эту крепость, сударь, сколь долго бы вы ни пожелали в ней пребывать, а в дополнение — живущих внизу селян.
— Весьма любезно с вашей стороны, — ответил Теплец.
— Риз?
— Да, хозяин?
— Мы отправляемся в путь этой же ночью. Корбал подготовит экипаж.
— Какой экипаж? — удивился слуга.
Бошелен небрежно махнул рукой.