— Тогда расскажи о той женщине, которую ты упомянул.

— Это неважно.

— Оставь нам решать, важно это или нет.

— Я обещал, что никому не скажу, пока мы оба не будем готовы.

— Что ты обещал никому не говорить? — Мягко спросил Ньюман.

— Я дал слово.

Олаф заговорил из своего угла:

— Ты умрешь, чтобы защитить этот секрет?

— Все совсем не так.

— Зачем ты перекинулся в одну из тех немногих ночей, когда практически ничто не могло заставить тебя сделать это? — Спросила я.

Бобби облизал губы и сглотнул. Я вдруг поняла, что не видела, чтобы он ел или пил с тех самых пор, как мы здесь. Наверное, кто-то другой должен был позаботиться об этом, но мне-то откуда знать? Я не спец в том, как содержать пленников. Мертвые тела не нужно кормить.

Эдуард, кажется, подумал о том же, потому что он сказал:

— Хочешь промочить горло, приятель?

— Было бы неплохо. Спасибо. — Сказал Бобби.

Нам опять пришлось маневрировать, но Эдуарду, наконец, удалось добраться до двери и открыть ее, не задев стол. Он осторожно прикрыл ее за собой.

Бобби был слишком расслаблен. Он должен был бояться, но он не боялся. Я вдруг поняла, что вне клетки ему было гораздо спокойнее. Мы сделали ошибку, когда вывели его наружу? Конечно, мы всегда можем вернуть его в камеру и допросить там, но сейчас нам надо либо расслабить его, чтобы он перестал скрывать правду, либо напугать или вывести на эмоции, чтобы он заговорил.

Ньюман пытался разговорить его, но он делал это не слишком настойчиво, и в этот момент вернулся Эдуард с содовой. Мы молча ждали, пока Бобби откроет банку и сделает пару глотков. Он вдруг рассмеялся и сказал:

— Вы все так пялитесь на меня. Я ничего интересного не делаю.

— Через семь часов… — Я нарочито уставилась на свои часы. — Вернее, через шесть часов и сорок минут ты умрешь, потому что не хочешь рассказать нам всю правду о той ночи.

— Я не скрываю ничего из того, что поможет вам меня спасти.