– Просто она считала, что он вернет моего брата.

– Что?!

Если теоретически камень в состоянии создать что угодно вплоть до последнего атома, кто сказал, что он не может воскресить кого-то из мертвых – или, если быть точным, воссоздать его по одной только памяти? Уэса переполняет отвращение. Даже Бог не сумел сотворить людей как следует. Будет ли сотворенное камнем вообще человеком или же окажется пустым сосудом без души? Сгустком углерода с лицом ее брата?

– Так возникла ее одержимость, навязчивая идея. Думаю, она винила в случившемся себя. Почти не ела и не спала, а потом вообще перестала выходить из лаборатории. Отец старался оградить меня от худших проявлений этой одержимости, но, кажется, в одиночку не выдержал. Он ушел и за мной не вернулся. Даже не написал ни разу.

Каким отцом надо быть, чтобы оставить родную дочь одну с такой матерью?

– Маргарет, ты не обязана всю свою жизнь тратить на ожидание, что кто-то вернется. Тебе больше незачем оставаться здесь.

Она обхватывает себя обеими руками. На ее ресницах перламутрово поблескивает дождевая вода, так что он не может определить, плачет она или нет.

– Но я остаюсь. Я должна верить, что она изменилась не навсегда. В моих силах ее вернуть. Отказаться от родной матери я не могу. Разве ты смог бы?

– Нет, не смог. Но не потому, что я цепляюсь за воспоминания о том, какой она была раньше.

– А я делаю это, потому что люблю ее.

– Понимаю, – говорит он, хоть и не понимает, почему. – Но она причиняет тебе боль.

– Нечаянно. Нарочно – никогда, – ее голос дрожит. Дождь начинает утихать, но оба они уже промокли насквозь. На концах ее волос повисают капли. Губы бледные, глаза лихорадочно блестят. – Я не знаю даже, помнит ли она ту ночь, когда пыталась выполнить второй этап. А я не могу не помнить. Каждый раз, когда что-нибудь напоминает мне об этом, мне кажется, что я снова в той комнате. Кажется, будто я перестаю существовать, ничего не чувствую, кроме одного – как мне страшно. Извини, что тебе так часто пришлось видеть, как это происходит.

– Не надо. Пожалуйста, не извиняйся, Маргарет. Это я прошу: прости меня. – Как ни ужасно, в этом есть смысл, и ему хочется встряхнуть себя за то, что раньше этого не замечал. Еще никогда в жизни он не чувствовал себя настолько никчемным. И никогда не ощущал так остро недостаточность слова «прости». Ничего ему не хочется больше, чем прикоснуться к ней, но он не рискует, чтобы не отпугнуть ее вновь. – Твоя мать, она… ну, тебе лучше знать, какая она. Но то, что случилось с тобой, случилось с ней… В этом нет твоей вины, и не ты должна была поддерживать ее. Ты ведь сама была ребенком. Ты заслуживала заботы, и кому-то следовало о тебе позаботиться. Ты заслуживала любви.