– Выбор велик. Мир прогнил. И тот, кто этого не понимает, не чувствует костями, тоже наверняка прогнил.

– А если мы все прогнили?

– Я учитываю такую возможность, – мрачно хмыкнул Рук.

Я провела пальцем по его свежей ране, потом потянулась выше, к шраму на подбородке.

– И что же нам делать?

– Исправиться, насколько сумеем, – ответил он, мотнув головой.

Дождь хлынул с новой силой, ворвался в камыши, вонзил серебряные клинки в свет фонарей, плеснул в дверной проем, залив мне ступни и колени. Я слышала, что последние танцоры еще держатся, но уже не видела ни фигур, ни движений. И, повернувшись к Руку, различила не много. Отблеск фонаря в его глазах, бусинки пота на груди – а остальное было изваяно из жара, жестких изломов и темноты.

– Исправиться… – попробовала я слово на вкус и обняла его лицо ладонями. – Я затем и вернулась.

И опять я не солгала.

Он потрогал мои пальцы, словно дивился на них, потом вдоль голой руки скользнул ладонью до плеча – потрясающе нежно. Я дралась с ним, я с ним спала, а такого не помнила.

– Лучше бы ты нашла другое место, – сказал он, мягко опрокинув меня в камыши и нависая сверху. – И другого мужчину.

Я повозилась с его поясом, распустила, скользнула ладонью ему в штаны и нащупала его твердую готовность.

– Другого нет, – сказала я, стягивая штаны и ногами выпутывая его лодыжки, затем подняла руки, чтобы ему удобнее было снять с меня жилет. – Только ты.

Конечно, он, как всякий мужчина (да и женщина) на его месте, услышал не то, что было сказано. Он услышал последнее слово – «ты», а надо было задуматься: «Для чего?»

21

Проснувшись, я увидела свет, восковой пленкой размазанный по восточному небосклону. Голова гудела, побитое крокодилом тело болело в десяти местах. Я сонно перевернулась и обнаружила, что Рук, голый, спит на спине, откинув одну руку на подстилку, а другую, раненую, прижимая к груди, как держат при себе что-то жизненно важное. Некоторое время я следила, как поднимается и опускается широкая грудь, как подергиваются от неведомого сновидения сомкнутые веки. Затем отвернулась, чтобы найти свои ножи.

Я отыскала их в корзине у самой двери, но не помнила, ни как их снимала, ни как туда складывала. По правде сказать, большая часть ночи терялась в тумане. Я помнила, как Рук рисовал на моей коже таинственные знаки, помнила его губы на моих, его пальцы во мне, его язык между бедер, – но все это вспышками, слишком яркими и беспощадно отчетливыми среди долгих темных провалов.

Распрямившись, я размяла онемевшие бедра и снова нагнулась, чтобы пристегнуть к каждому по ножу. С их приятной тяжестью все встало на место. Клинки напомнили, что, как бы мне ни хотелось подставить ищущим ладоням Рука голые ляжки, я здесь не за этим. И ножи у меня не для самозащиты и не для украшения. Они – мои орудия, как я – орудие Ананшаэля. Если я сумею отыскать в темноте своего сердца любовь и вытянуть ее – сильную, блестящую, извивающуюся – на свет, этими самыми ножами я ее и прикончу.