Я снова перевела взгляд на Рука, попробовала представить, как втыкаю нож ему меж ребер, как пробиваю мышцы, добираясь до сердца. Что-то во мне дрогнуло. Я замерла вполоборота к свету из дверей, голая, если не считать клинков на бедрах, и попробовала разобраться, что во мне происходит, изловить то мимолетное чувство, возвратить, удержать, рассмотреть. Много, много времени миновало с тех пор, когда меня волновала смерть, а вот сейчас видение рассекающего плоть ножа и хлещущей крови… вызвало дурноту.

Я стала следить за вздувающейся и опадающей жилкой на шее Рука, потом обвела глазами угловатые очертания его тела.

«И это – любовь? – задумалась я. – Это тошное чувство в желудке – любовь?»

Трудно было в это поверить, но ведь в том-то и беда. На любовь не укажешь пальцем, не назовешь по имени, как деревья, небо, огонь. Пришельцы из тысячи стран, говорящие на тысяче языков, легко, как дышат, назовут тебе тысячи предметов: «Это цветок. Это моя ладонь. Это луна». А на любовь указать нельзя. Нам явлены только слова, поступки, манера держаться. Для большинства людей, для рассеянных по всему свету миллионов, любовь противоположна удару ножом в грудь. Послушать их – Присягнувшие Черепу не способны любить. Эла, конечно, поспорила бы, но мне ли судить, кто из них прав? В чужую голову не заглянешь. Я и в своей-то толком не разбираюсь.

Разозлившись и досадуя на свою злость, я отвернулась от Рука, натянула штаны и жилет, шагнула за дверь и похолодела.

Снаружи ничего не было.

Дельта, конечно, была. Озеро осталось на месте: мутноватая темная вода, взъерошенная ветром и окруженная стеной камыша. В зарослях шныряли ветроклювки. В нескольких шагах от меня покачивались на волне полдюжины чернетей. Под ногами был надежный плот, и никуда не делась хижина, из которой я вышла. Рядом была причалена вторая такая же, и за ней – наша лодка. И все, как я помнила. А Вуо-тон – баржи, челны, десятки плавучих домов, долбленые каноэ – пропал.

На несколько ударов сердца я замерла, тараща глаза. Мое еще затуманенное после вчерашних трудов, выпивки и дыма трубок сознание тщилось связать обрывки воспоминаний с тем, что видели глаза. Пока я глазела, разинув рот, из соседней хижины вышел Коссал, оглядел пустое пространство, поморщился, сплюнул в воду и, не дав мне времени спросить, скрылся в хижине. Он почти сразу вышел снова, вместе с Элой. Жрица сменила промокшую одежду на легкое одеяло – перекинула его через плечо и подпоясала. Вид у нее был не лучше моего – она протерла глаза, наклонилась пару раз, разминая спину, и только потом заметила пропажу. А уж тогда расхохоталась.