Облегчение длилось недолго.

Едва мы углубились в городские каналы на два десятка длин лодки, как я заметила неладное. Маловато народу на причалах, мостах и набережных. Обычно с вечерней прохладой домбангская толпа только густеет. Заполняются таверны над каналами, рыбаки сходятся борт к борту и вылезают из-под навесов на палубы. Открываются после отдыха от жары лавочки на мостах, предлагают фрукты и битый лед, сливовое вино и сотни сортов квея. Во всяком случае, в обычные ночи. В эту было иначе. Сперва я решила, что после двух дней в дельте меня подводит память. Или – еще не так поздно, как мне думалось. Или – в этой части города живут по другому распорядку. Но пока наша лодка бесшумно скользила по темнеющей воде, Рук тоже стал хмуриться, изучая настилы и мосты.

Эла приподняла голову и сонно оглядела берега:

– Помнится, тут было поживее.

– Что-то не так, – отозвался Рук.

Спешившие по мосткам прохожие через каждые несколько шагов пугливо оглядывались через плечо. Лодки на канале обходили нас по большой дуге. Никто нас не окликнул. Никто не взглянул в нашу сторону. Словно мы обернулись призраками в пустой лодке, занесенной в город течением. Нас не замечали – точно мы все остались мертвецами в дельте.

– Когда мы уходили, город шумел, – напомнила я. – Если опять вспыхнули волнения…

– Комендантский час. Я приказал зеленым рубашкам при первых признаках беспорядков запереть горожан по домам. – Рук коротко выбранился. – Тогда понятно, куда девались легионеры.

– Я думала, ты оставил достаточно людей, чтобы справиться с жителями.

– Да. Но в этом городе до хрена народу. Мне и раньше случалось просчитаться.

Рук, хоть и греб весь день, стал чаще взмахивать веслами. Чуа оглянулась на него, подстроилась, и лодка рванулась вперед, разрезая воду, словно сама спешила домой. Я смотрела на скользящие мимо большие дома: блестевший стеклом храм Интарры, мрачное полуразвалившееся здание таможни при Старой гавани, Водяные ворота, выстроенные Анхо Толстым для защиты сердца города от нападения с моря. Все словно вымерло. Ни фонарей, ни огней в кухнях, ни пения и барабанов – только пустые пивные, пустые бордели, пустые палубы. За свои годы я немало размышляла об убийствах, видела, как жизнь вытекает из десятков тел, но никогда раньше не представляла смерти целого города. В Домбанге той ночью чудилось подобие святости. Он казался обширнее, чем помнился, величественнее, чище. Я поймала себя на желании исследовать темные каналы, оставить Чуа с Коссалом и Элой, снова сесть на весла рядом с Руком, чтобы впервые увидеть город, в котором выросла.