И все же, если верить вуо-тонам, если не обманывала меня память о златоглазой женщине, кто-то здесь насмехался над моим богом, пребывая в дельте с тех же давних времен или того дольше, – в ярком, прекрасном, открытом отрицании смерти. Для забавы этих существ нас схватили, отравили, отволокли на остров, а им не было дела до моего Испытания, до моего служения. Если я хочу завершить приношение, придется действовать вопреки им.

Я усилием воли сосредоточилась на настоящем. Чуа шевелилась, беззвучно подергивалась от боли. В ее судорогах было что-то странное, неестественное. Я прищурилась, силясь разобраться в скользящих тенях. И тут, между двумя ударами сердца, ветер сорвал с луны обрывок облака, нас залило млечным светом, и я увидела. Нет, шевелилась не Чуа. Она неподвижно распростерлась в грязи. Двигался же паук величиной с мою раскрытую ладонь. Он заполз ей на живот и, сидя там, чистился, с жутковатым пощелкиванием перебирал лапами.

Я бы вскрикнула, но боль, залившая горло, душила предостерегающий крик. Изо рта вырвались только сиплый стон и струйка теплой слюны. Я приподнялась на локте, да так и застряла, зажатая в кулаке яда. Мышцы груди и плеч задрожали, дернулись и отказали, снова уронив меня в грязь и оставив задыхаться, пока под кожей догорали тысячи крошечных огней.

Когда в глазах прояснилось, взгляд нашел паука: словно закапываясь в тело, он снова и снова впивался в живот Чуа. Рыбачка судорожно вздрагивала, но не приходила в себя – слишком далеко ушла. Я снова попыталась шевельнуться, перекатиться, и опять безуспешно. Паук трудился все яростнее, вгрызаясь в Чуа с такой свирепостью, словно сражался за жизнь.

Или за свой выводок.

Я наконец узнала в нем кошмар из детских сказок. Мы называли таких «кукольники-мясоеды» за то, что их добыча начинала плясать – уплясывалась до смерти. Паучиха отыскивала больное животное – собаку, свинью… лишь бы в нем хватило мяса прокормить паучат, а сил отбиваться не было, – вгрызалась под кожу и откладывала сотни яиц. Еще полдня или около того несчастное животное чувствовало себя неплохо. Потом проклевывались из яиц крошечные паучата, принимались за еду, и тогда жертва начинала подергиваться, корчиться, даже подскакивать, словно подвешенная на ниточках безжалостного кукольника. После суток такой пляски последний прорыв, когда мириады паучат вываливались наружу, представлялся ударом милосердия – нитки марионетки наконец обрывались, даря ей свободу.

Сейчас паук ввинчивался в тело Чуа. Тонкий ручеек крови – черной под луной – стекал ей на бок. Если дотянусь прежде, чем тварь отложит яйца, рыбачку можно будет спасти. Я рывками втягивала в себя воздух, снова и снова сражаясь с собственными непослушными мышцами. Теперь мне удалось подтянуться на шаг, и еще раз, хотя при каждом натужном вдохе тело опаляло болью. Ветер подхватил мучительный стон. Я решила, что стонет Чуа, не сразу поняв, что звук вырывается из моей глотки. Грудь содрогалась, руки дергало от напряжения, но я все же дотащилась до бесчувственной женщины.