Успела. Кукольник еще буравил тело.

Я занесла слабую руку, чтобы его смахнуть – и замерла.

Граненые глазки паучихи сверкали под луной десятками драгоценных кристалликов. Она шевельнула жвалами, словно пробуя воздух на вкус. Воздух пах потом Чуа и ее кровью – эти запахи, должно быть, и привлекли паучиху. Я могла бы спасти женщину – отогнать тварь, не подпускать ее, пока рыбачка не очнется. Кукольники недаром нападали на больных: они, хоть и крупные, были не так опасны, чтобы справиться со здоровой добычей. Я могла бы спасти Чуа жизнь, но, когда уже занесла дрожащую руку, в голове зародилась новая мысль.

«Дай ей умереть».

Разве я не слуга Ананшаэля? Разве эта паучиха – не его слуга? Лежа на жесткой земле, слепая от боли, я молилась Ананшаэлю – и он ответил на молитву. Мне представились проклевывающиеся в теле рыбачки сотни яичек, новорожденные существа, пирующие в темноте, пожирающие ее кровь и мясо, раздирающие их, пока не наберутся силы, чтобы продрать кожу, вырваться из черных развалин тела. И это тоже деяние моего бога. Такое происходит в дельте ежедневно, тысячи раз на дню. Кто я такая, чтобы спорить? Тем более если могу обратить происходящее к своей цели, подчинить своему служению.

Я медленно опустила руку.

Паучиха смотрела на меня. Не представляю, что она видела в темноте, но ее сверкающие глазки не отрывались от меня, даже когда тварь замерла, откладывая яйца. Ужас меня покинул. Она была прекрасна, эта паучиха – стройная, длинноногая, великолепная в чистоте целеустремленности. Она, как и отравившая меня утром змея, как разрубленный мною в селении Вуо-тон крокодил, как кинувшийся на меня в детстве ягуар, была созданием дельты и, как и я, смиренной и щедрой служительницей смерти. С самого возвращения в Домбанг я тщилась стать тем, чем не была, найти в себе незнакомые чувства. Что понимала в любви эта паучиха? Что ей до любви?

Иногда довольно быть тем, что ты есть.

– Давай, – шепнула я ей. – Делай свое дело.

Я ждала, что она убежит, закончив кладку. Нет. Вытянув тело из пробуренной в боку Чуа ямки, она несколько раз шатко, неуверенно шагнула и свалилась наземь. Об этом я забыла. Кладка яиц – последнее дело кукольника. Паучиха не видит, как вырывается на свет ее потомство, не видит, как растут паучата.

Я протянула руку, взяла в ладонь и подняла к луне дернувшееся в последний раз тельце: умелые, ласковые руки Ананшаэля уже развоплотили ее. Я еще держала труп, когда меня снова накрыла темнота.

Второй раз я очнулась, потому что Рук тряс меня за плечи. За его головой сияло, слепя глаза и укрывая его лицо тенью, утреннее солнце.