Мой путь на Голгофу не просто отмечен тошнотой, судорогой, мигренью, от которых хотелось выть, это путь моего падения. Отрезанная от всего мира на камне, как больное животное в клетке, я часами валялась в своей рвоте, отползая на край рифа только затем, чтобы справить нужду в море, стараясь найти такое место, где бы ни Стерлинг, ни Зашари меня не увидели. В остальное время ничто не скрывало от них зрелища моей физической и ментальной гибели. Не было сил притворяться, что у меня насморк, – жалкая ложь, в которую никто не поверит. Временами ломка оглушала настолько, что я орала благим матом до срыва голоса, требуя у сирен настойки. Но даже когда тело отказывало, вопли продолжались в голове и в кошмарах, населенных призраками и монстрами.

Я ненавидела себя за то, что пала так низко, понимая, что пожинала то, что посеяла. Я заслужила свою Голгофу. Я, часто хваставшаяся, что остановлюсь, когда захочу, была в пролете. Я была зависима до последней клеточки и теперь платила высокую цену. Гюннар предупреждал, что настойка – ревнивый любовник, жестоко мстивший за неверность. Смогу ли я когда-либо выбраться из его цепких объятий? Стерлинг больше никогда не захочет меня. Да и как можно желать существо, ползающее в собственных экскрементах и орущее от боли?

– Зашари крепко спит после вчерашних чересчур интенсивных тренировок, – нарушил молчание Стерлинг однажды ночью, когда я была более-менее в сознании. – Сними свое платье.

Из-за присохшей к векам слизи я с трудом открыла глаза, чтобы посмотреть на то, что когда-то было безупречным свадебным платьем. Белоснежная ткань почернела от грязи, обтрепанные ленты смешались с волокнами коричневых водорослей, когда-то воздушный тюль стоял колом от морской соли и моих выделений. Меня охватило неудержимое отвращение к омерзительному существу, в которое я превратилась. Слезы потекли по грязным щекам.

– Сними платье, – мягко повторил Стерлинг.

– Я… я не хочу, чтобы ты видел меня такой, – всхлипнула я, отвернувшись. – Мне очень стыдно.

Каждый стон мучительно сдавливал грудь, из носа потекло, на губах проступила пена.

– Тебе не должно быть стыдно, Жанна. Нет ничего стыдного в том, что живешь.

Я решилась взглянуть на него между прядями, затвердевшими от пота и соли. Рейндаст ответил тихой улыбкой.

– Тело страдает, потому что живет, – прошептал он. – Именно хрупкость делает его бесценным. Огонь бытия быстро гаснет… так же легко, как трубка. Я был тому свидетелем в лондонских курильнях. Сколько судеб сгорело в этих проклятых подвалах! Но ты сильная, Жанна. Конечно, иногда раздражаешь, делая то, что взбредет тебе в голову, но у тебя могучий инстинкт, такого я больше не видел. В тебе много жизни. Ты – сама жизнь, такая же красивая! Я заметил это еще в нашу первую встречу, той ноябрьской ночью на виселице де Монфокона, и с тех пор не мог позабыть.