– Вот, – говорит она. – То, что ты дала, не будет забыто.

Меня охватывает дрожь, боль мучительно угасает.

– Разве всё не будет забыто, если мы погибнем здесь сегодня?

– Мы не погибнем, – отвечает она. – Иштен этого не допустит.

Интересно, показало ли это её видение: как будут истощены Охотники, а язычники победят. Надеяться на это непозволительно – слишком это легко и изящно. Холм усеян телами в волчьих плащах. По моим поспешным подсчётам, нас всё ещё больше, а число Охотников уменьшилось.

Краем глаза вижу белый отблеск. Нандор, спотыкаясь, взбирается на холм, уже без меча, весь в крови; его доломан наполовину распахнут. Он доходит до устья туннеля и позволяет тьме поглотить его. Раненый, но живой. А после того, что я видела, как мало беспокоят его раны, я знаю, что он вернётся, чтобы сражаться вновь, если с ним что-то не сделать. Поднимаюсь на колени, потрясённая тем, какой лёгкой чувствую себя, какой сильной. Торопливо целую Вираг в щёку и взбираюсь на холм за Нандором.

Я иду по кровавому следу через пустые казармы Охотников, по коридорам дворца во двор, где всё подготовлено и украшено для коронации Нандора. Бледные лепестки цветов срываются с помоста и парят в воздухе, как слабый снег. Спинка полированного трона всё ещё задрапирована гобеленом с развевающимися на ветру кисточками, а плащ из белых перьев отброшен на брусчатку, гладкий и плоский, словно замёрзшая вода. Нандор хромает по сооружённому наскоро проходу, разбрызгивая кровь при каждом тяжёлом шаге. Я слышу, как он что-то шепчет себе под нос, слишком тихо, чтобы разобрать, а потом его спина распрямляется, словно в его позвоночник вливается жидкая сталь. Его поступь становится твёрже, по мере того, как Крёстный Жизни исцеляет его.

Затаив дыхание, накладываю стрелу и натягиваю тетиву. Я должна нанести смертельный удар.

Прежде чем я успеваю выстрелить, Нандор оборачивается. Его лицо треснуло, как фарфоровая чаша, разодранное ужасным оскалом.

– Я думал, что убил тебя, волчица, – произносит он.

Я стою ровно на том месте, где стоял мой отец в тот первый день в Кирай Секе, и его сапоги были скользкими от свиной крови.

– Я тоже думала, что однажды убила тебя. Ты – не единственный, кто может пережить верную смерть. Полагаю, я так же благословлена, как и ты.

Его глаза снова приобрели тот жутковатый белый блеск, и на миг это ошеломляет меня. Не думаю, что ему удалось изгнать свою смерть. С того дня на льду он, кажется, рос рядом со своим собственным призраком. Зачем ему истекать кровью, как Гашпар, если он уже принёс величайшую жертву из всех?