Ошеломление стекает по лицу Нандора медленными горькими каплями, словно струйки тающего снега. Краска сходит с лица, и челюсть отвисает. На мгновение кажется невероятным, что я когда-либо считала его красивым. Он похож на речного карпа, бледного, с распоротым брюхом.

– Мэйкхал, – произносит Гашпар, и пламя его клинка гаснет. Он опускает меч и направляется к Нандору, который отступил почти к самому барбакану.

– Брат… – начинает Нандор и, открыв ладони, поднимает руки над головой. Когда Гашпар подходит к нему, его руки подняты, а сам он съёживается. – Я молю тебя, прояви милосердие…

– Я не хочу убивать тебя, – говорит Гашпар. Его лицо твердо, а острие раскалённого меча застыло всего в паре дюймов от горла Нандора. – Не стоит очернять душу – ни свою, ни мою. Если ты сдашься, отзовёшь своих Охотников и покаешься в своих грехах жестокости и отцеубийства, я сделаю тебе то же предложение, которое ты сделал мне: жить в изгнании, в Фолькстате, и никогда больше не поднимать оружие против Ригорзага.

Когда тишина окутывает двор, меня пронзает воспоминание. Мы стоим в шатре Койетана, нож вождя холодит мой язык. Гашпар и тогда очень хотел пощадить его, несмотря на всё его ужасное предательство. Теперь я понимаю, что не только обет Охотника остановил клинок Гашпара. Это был его личный обет, созвездие, сотканное из сотни звёздных добродетелей и уроков, и он следовал по этому созвездию, как капитан корабля, прокладывающий курс по чёрным водам моря. Эти звёзды были почерпнуты из древних фолиантов дворцовых архивов, из рассказов его кормилицы, из мерзанских пословиц, которые мать нашёптывала ему, целуя его волосы. Из лекций Иршека и целой когорты его наставников, даже от жестокого и непостоянного отца.

Как же ему удалось проглотить всё это и не погибнуть от яда? Когда слова мерзанского языка сталкивались внутри его со своими рийарскими собратьями, как же его не ранила их игра на мечах? Я так долго считала свою смешанную кровь проклятием, винила её за отсутствие магии Иштена. Но, глядя сейчас на Гашпара, дарующего милосердие своему брату-предателю, я думаю, что кровь не может быть ни благословением, ни проклятием. Она может просто быть.

Ветер уносит в воздух белые лепестки. Вдалеке слышен звон клинков, скрежет металла. Гашпар держит свой меч ровно, и его рука не дрогнула; на горле Нандора подрагивает жилка. На мгновение мне кажется, что он согласится.

И в следующий миг его губы размыкаются, и с них срывается молитва.

Меч Гашпара – меч Святого Иштвана – разбивается, словно витраж. В тот же миг в руке Нандора сверкает маленький кинжал. Животная часть меня поддается ужасу. Эта вспышка злой и неосознанной силы заставляет меня наложить стрелу, натянуть тетиву, но, прежде чем я успеваю выстрелить, Нандор хватает Гашпара здоровой рукой и прижимает к его горлу кинжал.