– Я предупреждал тебя, волчица, – говорит он. Каждое слово – шлейф морозного дыхания на щеке его брата. – Я предупреждал тебя, что убить меня будет не так-то просто.

Тетива лука натянута; я встречаюсь взглядом с Гашпаром. И если прежде моя любовь сковывала меня, заставляя барахтаться в безнадёжной слабости – теперь она облачает меня в железный доспех. Нандор оставляет на шее брата кровавую полосу, и его язык изгибается в зарождающейся форме очередной молитвы.

Эта сила была у меня всегда, я заслужила её, и её было не отнять у меня ни одному капризному божеству. Дерево шероховатое под ладонью, оперение стрелы задевает щёку. Неважно, чьи сказания поют в моей крови.

Я позволяю пальцам соскользнуть с тетивы. Моя стрела летит, рассекая воздух быстро, как взмах крыла, и вонзается в горло Нандора.

Он кашляет. Задыхается. Кровь набухает на его губах, пузырится вместо молитвы. Отпустив Гашпара, он падает на колени, хватаясь за собственную шею, когда в ране собирается кровь. Гашпар, спотыкаясь, приближается ко мне, и мы оба наблюдаем, как Нандор испускает последние бессловесные вздохи. Ярко-рубиновые капли окаймляют его ключицу, словно сосульки на карнизе. Я вспоминаю ощипанного сокола, жалобно кричащего, хлопающего крыльями, когда он умирал в своей золочёной клетке, и мне приятно осознавать, что Нандор не получит достойную возможность сказать последнее слово.

Когда Нандор наконец падает, его глаза затуманены, как два осколка морского стекла, а рот и подбородок окрашены красно-чёрной кровью.

Плечи Гашпара вздымаются и опускаются в тишине, а я кладу лук на землю. Он начинает что-то говорить, но я хватаю его за ворот шаубе, и он замолкает.

– Не надо, – прошу я. – Король не должен начинать своё правление с очернённой совестью. Моя душа вполне довольна тем, что несёт это бремя вместо него.

Он испускает вдох, похожий на смех, хотя в этом звуке есть своеобразная скорбь. Во мне тоже нарастает ощущение чего-то утраченного. Туманное будущее откуда-то из мечты, где он пишет стихи в уединённой безопасности своего отшельнического скита в Фолькстате, а я – либо его судомойка, либо его невеста.

– Если ради кого-то я и обреку на гибель свою душу, – говорит Гашпар, – то только ради тебя.

Эхом вторю его смеху, и он нежно целует меня в губы. Через мгновение двор наполняется выжившими – хромающими Охотниками и ранеными волчицами, а также любопытными крестьянами, которые осмелились заглянуть через развалины. Когда-нибудь архивариус поставит книгу об осаде Кирай Сека на полку дворцовой библиотеки, и в ней будут задокументированы потерянные жизни, завоёванные земли, подписанные договоры и перерисованные карты. Но в том фолианте ничего не будет сказано об этом: как волчица и Охотник обнимают друг друга на пропитанных кровью руинах сражения, и облака над ними расходятся, выпуская выпотрошенный свет.