Бежать она перестала помышлять ещё в прошлый полный Глаз, что призывно светил в узкую щель под потолком.
Стоит ли такому существу жить? Стоит ли продолжать думать о Нём? Да и слышит ли Он её здесь.
Идут!
Исили резким движением схватила узел с лохмотьями и, прижав его к груди, скорчилась, нагая и жалкая, в углу каморки. Замеченный ею знакомый звук шагов оборвался у самой двери, ключи загремели по жести.
— Одевайся, шлюха, твой выход.
На этот раз он даже не удостоил её своей злобой. Просто оглядел комнатёнку, кинул ей, трепещущей, завёрнутый в грубую холстину пакет и, плюнув, вышел.
— Испачкаешь платье — самолично голову оторву, — пообещал Ходар уже из-за двери. Исили знала, что такие угрозы следует воспринимать буквально. Подождав, пока грузные шаги стихнут в отдалении, она принялась торопливо натягивать безвкусные тряпки, что приготовил для её «выхода» хозяин. Покатилась коробочка с кричаще яркими румянами, вонючая пыль разлетелась по полу…
Вернулся Ходар, буквально выволок её в полутёмный коридор. Крутые сбитые ступеньки вели вниз, где за поворотом её ждала каморка с шатким деревянным полом, который, она знала, был частью вращающегося деревянного помоста, хвастливо называемого Ходаром «подмостками». О, это был настоящий театр, где каждый день разыгрывалась настоящая драма, только никто её не замечал, как не слышал её криков там, наверху. Отсюда был хорошо слышен гомон, стоящий в общем зале, и от этого похотливого улюлюканья в душе у девушки очередной раз что-то оборвалось с тоскливым звоном.
«Нет, это будет последний раз». Сколько приходилось так себя уговаривать… Открывшаяся дверь ударила по ушам воплями посетителей. Исили сделала два деревянных шага, очутившись в центре помоста, тотчас начавшего со скрипом проворачиваться — где-то справа и внизу трудился, крутил рычаг, вонзив в неё тупые масляные глаза, помощник хозяина. Оглушённая девушка, даже не замечая шарманки, хрипевшей позади, начала судорожными движениями сдёргивать с себя тряпки. Её перекошенное лицо изображало улыбку, искусанные ногти оставляли на коже багровые царапины.
Всё вокруг будто замерло — разинутые рты, клубы дыма, скрип дерева по дереву, стеклянный блеск капель пота на её груди, руки, срывающие последнюю пуговицу, краска стыда там, где кожу ещё не залила синеватая бледность отчаяния. И ощущение чудовищного унижения.
Всё было. Её часто били и не раз брали силой, не стоит вспоминать, то была физическая боль и физическое унижение, её сторицей восполняла ненависть, что клокотала в груди, но это было хуже всех прошлых надругательств. Самою её последнюю оставшуюся толику гордости втаптывали в грязь.