Кэтлин сжала губы в тонкую линию. Она еще не закончила читать письмо. Бледная как простыня, она не стала дочитывать его вслух, а просто отдала Джульетте, чтобы та прочла сама.
«Верхушку коммунистов необходимо будет казнить, а рядовых членов отправить в тюрьму. Все члены Алой банды должны явиться на службу ровно в полночь 12 апреля. Когда начнется ликвидация, с Белыми цветами будет разрешено поступать так же, как с коммунистами. Когда город проснется вновь, у нас не останется противников. Мы станем единым зверем, дабы сражаться с истинным врагом империализма. Насадите головы Монтековых на пики и избавьтесь от них раз и навсегда».
Часы в гостиной пробили десять.
Джульетта пошатнулась.
– Ровно в полночь двенадцатого апреля? – У нее зашумело в ушах. – Сегодня же… сегодня одиннадцатое апреля.
Кэтлин бросилась к двери, уронив письмо рядом с бесчувственным телом посыльного. Она уже успела выбежать из дома и сделать несколько шагов по дорожке, когда Джульетта схватила ее за руку и заставила остановиться.
– Что ты делаешь? – спросила она. Вечер был холодным и темным. Половина фонарей в саду была выключена, возможно, для того чтобы сэкономить электричество, а возможно, для того чтобы скрыть тот факт, что ворота не охранялись.
– Я их предупрежу, – ответил Кэтлин. – Я помогу рабочим отбиться от них. Это приказ о казнях! Будет бойня!
По правде говоря, бойня готовилась уже давно. По правде говоря, полномочия по осуществлению казней уже использовались; только теперь это будет делаться открыто.
– Ты не обязана этого делать. – Джульетта посмотрела на освещенные окна дома. По сравнению с ними вечер казался таким темным, и, когда она понизила голос, ей почти что показалось, что сейчас она задохнется, как будто темнота давила ей на грудь. – Мы могли бы сбежать. Все кончено. Шанхай захвачен Гоминьданом. Наш образ жизни мертв.
– Всего несколько минут назад, – сказала Кэтлин, – ты была полна решимости остановить Дмитрия.
– Несколько минут назад, – отозвалась Джульетта, и голос ее дрогнул, – я не знала, что Рому планируют казнить. У нас есть два часа, biâojiê. Два часа, чтобы сбежать далеко-далеко. Гангстеры никогда не участвовали в политической борьбе.