И она услышала ответ королевы, ясный как день:

«Твоя мать? Я даже не знала, что она умерла».

Время для Эминель тянулось, расширялось, рушилось. Она, потрясенная, не могла думать ни о чем, кроме чистого удивления от искренних мыслей королевы.

Ее собственный разум был пуст, тело застыло. Каждый вдох тянулся бесконечно долго.

Затем Сессадон тихо сказала:

– Теперь она будет таять изнутри.

Под ребрами королевы словно застрял раскаленный уголь, но это был не уголь, и горел он не только там, где касался. Он жег повсюду.

– Ее тело не сгорит, – бесстрастно добавила Сессадон. – Но ее разум верит в то, что огонь настоящий.

Эминель почувствовала то же самое, что и королева, когда ее мысли вылились в чистую боль, чистый ужас, и больше уже не было ни слов, ни мыслей, и лишь мгновения спустя не стало и королевы.

* * *

Эминель склонила голову, когда Сессадон надела на нее изящную псаму, тонкий черный кожаный ремешок на шею, яркое стекло кулона упало точно между двумя изгибами ее маленьких грудей.

– Вот, – сказала Сессадон. – Тебе очень идет.

Эминель зажала псаму между большим и безымянным пальцами. Стеклянная подвеска была не больше первого сустава ее мизинца. Как и все псамы, она имела форму символа бесконечного хаоса: две капли слез, соединенные в самых узких местах. Но это была необычайно маленькая псама, тонкая и изящная, предназначенная для того, чтобы незаметно исчезнуть. Эминель даже не могла разглядеть песок внутри, но она знала, что он там есть.

– Я никогда не носила такую псаму.

– Так и должно быть, – ответила Сессадон. – Она была предназначена для тебя.

Теперь Эминель разглядела на стекле небольшое темное пятно. Похоже, это была кровь, засохшая, коричневая и запекшаяся. Но она наблюдала за смертью королевы Арки как со стороны, так и из разума ее врага, и у женщины не пролилось ни капли крови. Должно быть, эта кровь принадлежала кому-то другому, и появилась когда-то давно.