– Я сначала поговорю с мамой, – сказал Ксандер, и отчего-то Исабели показалось, что эта перспектива не сильно его обрадовала. – Вы побудете тут некоторое время, сеньора?

– Побуду. Иди.

Ксандер обернулся к Лотте и Лукасу, сказал что-то насчет неё – не иначе, поручая её их гостеприимству, погладил няню по плечу и вышел. Лукас сел, взял со стола ножик и молча принялся чистить репу. Старая Лотта промокнула глаза передником.

– Ксандер у нас умница, – начала она, глянув на Исабель, и вдруг подслеповато уставилась на свой передник, к которому она прижимала Ксандера. – Ой-кось? Чёй-то, кровь, что ли? Да откуда, Господи? 968

Про кровь-то Исабель и забыла, если честно, тем более что Ксандер никак не выдал своего беспокойства, поэтому невольно глянула на ладонь, которой только что сжимала его руку – и увидела там то же самое.

– При… Ксандер поранился за обедом, – сказала она, порадовавшись, что даже не понадобилось лгать.

Лотта вдруг как-то постарела, сгорбилась и внезапно всхлипнула, заплакала, промокая глаза фартуком.

– Поранился… Поранился, ты сказала, сеньора? – и ещё раз всхлипнула. – А ожоги, что он домой на себе приносил, тоже он поранился, скажи-ка, милая?

Лукас молчал и с остервенением строгал репу. Ему явно тоже было что сказать.

– Но ты-то не выглядишь чудищем, милая. Скажи хоть, кто у вас там такое чудовище, девочка? – старушка подняла на Исабель заплаканные выцветшие глаза.

Ещё осенью она бы подняла голову и подтвердила, что таки она. Может быть, и зимой. Может быть. Но сейчас она словно онемела, глядя на собственные руки, покрытые тонкой, незаметной сеткой шрамов, и на наруч, где светился ребис, неярко, будто печально. «Мы все – чудовища», – вертелось у неё на языке, но отчего-то былой гордости эта мысль у неё не вызывала – как и мысль, что большинство ксандеровых ожогов были вот этих самых рук дело – а если что и вызывало, то скорее то, что как бы он её ни бесил, а с Рождества бесил люто, уже очень давно новых ожогов не было.

Но объяснять это было невозможно. Как и то, что сюда они примчались не по какому-то её капризу, а потому, что её дядя вздумал предъявить свои права на их любимчика. Нет. Это и вовсе семейные дела, и служанки они не касаются – даже служанки с добрым и несчастным лицом.

– Не плачьте, – сказала она вместо этого всего. – Пожалуйста.

Лотта ещё раз вытерла глаза и махнула рукой.

– Ох, просто я расчувствовалась, – для надёжности она вытерла и нос. – Очень обрадовалась, что мальчик наш домой приехал. Я же и его, и Морица, сохрани Господь его душу, вот этими самыми руками укачивала в колыбели. – Она сняла заляпанный передник и вздохнула, снова на него глянув. – И тут на-кось, кровь! Испугалась я, соколица. Ксандер-то наш и не скажет ничего никогда. Всё молчит да на море глядит с дамбы по приезду. Вот я, старая, за него и волнуюсь, да и…