– Ничего … воевать.

– Это мы все мастаки. Дело нехитрое. А еще чего-нибудь делал в жизни?

Я задумался для приличия, но на самом деле думать было не о чем – ничего я в жизни больше не делал. И я сказал просто шутки ради:

– Ну … Стихи сочинял …

– Стихи?! – поразился Шагаев – Как Пушкин, что ли?

– Ну, не совсем как Пушкин, но в рифму.

Кадетом я бойко сочинял экспромты и эпиграммы, в основном, чтобы поразить воображение девочек Романовых. А еще издавал рукописную газету в кадетском корпусе.

Шагаев тут же нашел применение моим «талантам».

– Вот тебе задание: на каждом доме у нас должен быть стих про революцию, про красную гвардию, про красных партизан и сатира про черного барона!

– Про какого барона?

– Есть тут у нас под боком один. Унгерн по фамилии. Мы еще до него доберемся, а пока его нужно припечатать сатирой, и лучше с карикатурой.

Так я впервые услышал это имя – барон Унгерн.

Я стал поэтом коммуны, получил комнату-мастерскую в клубе, но художником не был, и мне прислали на подмогу Марию Александровну. Оказывается, она хорошо рисовала (о чем, к стыду своему, я не знал) и здесь занималась с детьми рисованием.

– Ну, как ты тут, братик? – сказала Маша, явившись ко мне в клуб.

Она одна называла меня «братик». Я не заметил, в какой момент мы перешли на «ты». Ни с Татьяной, ни с Ольгой я не мог себе этого позволить, и они сами явно к этому не стремились. Настя наверняка не была бы против, но тут я не хотел упрощения.

Маша привела с собой девочку лет восьми.

– Это Нина, дочь товарища Шагаева.

– Здравствуйте, – прошелестела Нина.

– У Нины большие способности к рисованию. Товарищ Шагаев попросил меня с ней позаниматься.

Мельком я подумал: хорошо, что дочь Шагаева на попечении Маши. Личные отношения с правителем могут быть нам полезны.