15 ноября 1918 года

Караульный обыскал меня и открыл камеру.

– Попросился к Унгерну на службу, – сказал я, дождавшись, пока за мной закроется дверь.

Сверху и сбоку двухъярусных нар высунулись головы. Камера была на четверых, с нарами, сколоченными из грубых досок. Я занимал нижнее место.

– И что? Тебя можно поздравить? – спросил Лиховский.

– Пока нет.

Они отвернулись.

– Разве помешает, если я освобожусь и получу оружие?

Похоже, такая возможность никому до сих пор не приходила в голову.

– Почему бы нам всем не поступить в дивизию? – фантазировал я.

– А Государя выдвинем в завхозы или в коменданты, – сказал Бреннер.

– Тебе, похоже, понравилось в каждой банде своим становиться, – ухмыльнулся в усы Каракоев.

– Прикидываться, – поправил я его. – Прикидываться своим … А что, это нам повредило у коммунаров?

Никто мне не ответил.

Мои друзья меня третировали. Я чувствовал это в каждом слове, взгляде. Чем больше я делал для Семьи и для всех нас, тем явственней мушкетеры отдалялись от меня. Это была какая-то странная ревность к той решающей роли, которую я сыграл уже в нескольких критических ситуациях.

Разумеется, если бы мушкетеры не приехали верхами к клубу и не привели с собой еще двух лошадей как раз в тот момент, когда туда добрались Государь и я, мы не смогли бы так эффектно явиться перед Унгерном. Но ведь идея была моя! Это я дрожащими руками наклеивал бороду и усы Государю, когда там, на площади, счет шел на минуты. А они орали, что я сошел с ума, что я убиваю Княжон. Это я потребовал, чтобы Государь надел новый мундир. Это я умолил их взять знамена, построиться и следовать за Государем, как на параде. И эта мистерия, задуманная бедным Пожаровым, но поставленная мною, нас всех спасла – ну, кроме доктора Боткина. Государь потребовал похоронить доктора там же, у церкви. А повара, Ивана Михайловича нашего, так и не нашли, ни живого, ни мертвого. Надеюсь, он бежал …

Друзья не простили мне нашего спасения. Оказывается, так бывает.

– Сегодня приезжал Семенов. Барон показывал ему Государя. Они говорили о новом государстве, какой-то Панмонголии, где Государь может быть провозглашен монархом.

Все трое снова подняли головы и посмотрели на меня.

– Панмонголия – это что еще за хрень? – спросил Каракоев.