– Боюсь, уже поздно, папа́ у себя, – сказала Ольга.

– Потрудитесь пригласить его, дело важное, – сказал Барон.

– Но он уже … в постели.

– Разбудите, – сказал Барон невозмутимо, и все поняли, что дальше возражать не стоит. Ольга кивнула и ушла в комнату Государя.

Барон сел на диван и жестом предложил всем садиться. Он ни на кого не смотрел, молчал. Ночной визит Барона не предвещал ничего хорошего.

Вошел Государь в полном обмундировании, будто и не ложился, за ним Ольга.

– Дело важное, Николай Александрович, я принял решение, – сказал Барон.

Бреннер сделал нам знак выйти, но Барон остановил нас:

– Останьтесь … И, Ваши Высочества, вас тоже прошу остаться. Дело касается всех. Прошу садиться.

Все сели, кроме Барона. Он прошелся по гостиной, остановился, глядя в пол.

– Николай Александрович, я принял решение идти в Тибет.

Бреннер сразу посмотрел на меня. Да, это я подкинул Барону идею о посольстве его и Государя к Далай-ламе. Втайне от остальных я дождался Барона в штабе во время своей волчьей повинности. Он выслушал меня невозмутимо. Спросил только: «А вам-то зачем это нужно?» Я честно ответил, что мы, офицеры, взявшие на себя заботу о Семье, хотели бы увести ее как можно дальше от гражданской войны и опасностей, грозящих со всех сторон, и этот путь представляется нам наиболее реальным. Барон ничего не ответил и отослал меня, а через два дня нас освободили из-под ареста.

При общем напряженном молчании Барон продолжал:

– План такой: с небольшим отрядом – сабель в двести – идем караваном через Монголию, пересекаем Гоби, далее через Амдо к Тибетскому нагорью, а там уже и до Лхасы рукой подать.

Все молчали. Наконец Бреннер сказал:

– Ваше превосходительство, это же четыре тысячи верст.

– Три с половиной …

– Зимой, через пустыни и горы …

– Что с того? Паломники-буряты вон ходят поклониться святыням Тибета – и ничего, полгода туда, полгода обратно. У нас будут лучшие верблюды и лошади, соорудим вагон для Николая Александровича и Княжон. При бодром движении – а его я обеспечу – будем делать сорок – пятьдесят верст ежедневно. Четыре месяца – и мы у Далай-ламы.

Все молчали, потрясенно глядя перед собой, будто обозревая всю немыслимую протяженность ледяного пути. А Барон – напротив – чуть ли не улыбался.