– Он потерял кураж. Не может ни действовать, ни принимать решения.

– Ну, хватит, – сказал Каракоев. – Он спланировал операцию освобождения Семьи. Тебе надо напоминать об этом?

– Да, он спланировал, но мы тоже там были. А что потом? Скажите мне, кто нашел и ликвидировал сатанистов? Кто подал идею идти в Красноярск по Ангаре на их пароходе? Кто выполнил миссию у Колчака? Кто придумал выезд Государя под знаменами?! Все это Бреннер? Бреннер?

– Так нам встать во фрунт перед тобой? – сказал Каракоев.

Мне захотелось дать ему в морду, но я сдержался. Видно было, что и он сдерживается с трудом. Вышел на улицу.

Я сказал Лиховскому прямо:

– Почему ты не поддержал меня?

– А чего бы ты хотел? Чтобы я сказал, что больше не подчиняюсь Бреннеру и перехожу под твое командование?

Признаться, именно этого я и ждал – и от Лиховского, и от Каракоева. Они должны были признать меня мозгом и движущей силой нашего квартета, а значит, признать командиром.

Будто угадав мои мысли, Лиховский сказал с улыбкой:

– Ты самонадеян, неуравновешен, тщеславен. Может, это возрастное, может, со временем пройдет, и ты станешь хорошим командиром, а пока … лучше тебе побыть подчиненным. Не обижайся, это ради твоей же пользы и ради нашей безопасности.

Вот что обо мне на самом деле думал мой якобы друг. Я самонадеян? Почему же? Потому что быстро соображаю и действую решительно? Я неуравновешен? Потому что позволяю себе спорить и доказывать то, в чем потом оказываюсь прав? Я тщеславен? Потому что осмелился напомнить о моих спасительных для всех нас действиях?

Но ничего этого я не сказал. Лиховский же попытался перевести все в шутку:

– Только не вызывай меня на дуэль.

– Оставьте этот шутовской тон, поручик, – сказал я так холодно, как только мог. – С этой минуты мы с вами на «вы», и с Каракоевым тоже.

Лиховский перестал улыбаться.

– Что ж, я действительно вас недооценивал в некотором смысле, господин мичман.

– Что здесь происходит? – вошла в сени Ольга.

– Не волнуйтесь, он жив, – сказал Лиховский и вышел.

– Что вы устроили?