– Ваши действия иначе как предательством я назвать не могу!

– Александр Иваныч, это уж слишком, – сказал Лиховский.

– Я не приказывал мичману разглашать содержание наших дискуссий! – выкрикнул Бреннер.

От столь же резкого ответа меня удержал голос Государя.

– Господа! Я готов идти с Унгерном в Тибет.

Он ушел в свою комнату, вслед за ним Ольга. Мы, оставшиеся в зале, молчали, осознавая неожиданную определенность нашей жизни на ближайшие полгода. Однако Бреннер не мог успокоиться:

– И тем не менее, мичман, вы ведете себя непозволительно!

Это меня взбесило.

– Разрешите следовать обратно на гауптвахту, господин капитан?! Сколько суток ареста мне объявите?

Лиховский и Каракоев испуганно глянули на меня.

– Не сметь разговаривать со мной в таком тоне! – взвился Бреннер.

– Позвольте узнать, какого корабля я мичман и какого полка вы капитан? Нет больше армии, нет больше флота, где мы служили. Вы мне не начальник! Я служу Государю и отныне выполняю только его приказы. И оставьте этот тон! Жаль, не могу вызвать вас.

Все в комнате буквально остолбенели. Бреннер подошел ко мне вплотную.

– Что же вам мешает?

– Господа! Господа! – встал между нами Каракоев.

– Александр Иваныч, Лёня, прошу вас, – сказала Мария.

Сестры обступили нас, Лиховский сжал мой локоть. На другом локте повисла Настя. Мария и Татьяна теснились за спиной Бреннера. Все пребывали в таком волнении, будто мы с Бреннером уже стояли у барьера с пистолетами. Все хотели, чтобы я промолчал, и это было бы разумно, но я уже не слышал голоса разума.

– Хотите знать, что мне мешает? Извольте! Мне мешает то обстоятельство, что вы можете убить меня, а моя жизнь мне не принадлежит. Я не могу оставить Государя и Княжон в такой момент из-за дурацкой ссоры с вами.

– Господа! Господа, прошу вас! – воскликнула Татьяна.

– А вы не преувеличиваете свою значимость? – кипятился Бреннер.