– Но это моя личная охрана!

– Я ваша личная охрана. И даже более того – я теперь член вашей семьи.

– Господин генерал, – произнес царь со всей твердостью, на какую был способен, – это мои люди. Они должны находиться со мной, или все наши договоренности отменяются.

Барон выдержал паузу, кивнул:

– Они будут находиться при вас после бракосочетания – при вас, но не при моих женах. И оружие они больше не получат. Без четверти три я пришлю за вами. Присутствие ваше и великих княжон в храме обязательно.

На почетных местах сидели царь, царевны и барон. Настоятель восседал на высоком троне главного жреца. Царь был мрачен, барон невозмутим, а царевны, казалось, приготовились к собственному жертвоприношению.

Взревели дунгчены – пятиметровые медные трубы, будто заурчало в кишках голодного великана. От их рева мелко вибрировали внутренности, и внизу живота зарождалось сладкое томление, как от падения в пропасть. Центральный зал храма утопал в пурпуре с золотым шитьем. Пурпур – хитоны сотен монахов, золото – орнаменты на ритуальных одеждах, диковинных головных уборах, циновках, стенах и колоннах. В синем дыму плыл над людьми золотой лик Будды с драконьими круглыми глазами.

Вокруг трона настоятеля сновали ламы, подавали ему один за другим разные предметы, которые он прикладывал ко лбу. Предметы эти – платки, коробочки и непостижимые на взгляд европейца вещицы – тут же у настоятеля отбирали и подавали новые.

Несколько лам ввели под руки оракула, наряженного в расшитый золотом кафтан и высокую островерхую шапку, усыпанную самоцветами. Он дрожал, извивался, будто хотел вырваться и улететь. Его долго водили по залу в водовороте пурпурных хитонов, пока не подвели к настоятелю. Сидя на троне, настоятель задавал вопросы бьющемуся в конвульсиях оракулу, получал краткие ответы – и все это под непрерывный хор сотен голосов, повторявших мантры.

Наконец обессилевшего оракула унесли. Взвыли трубы, монахи забормотали мантры с удвоенной скоростью. Настоятель обратил свой взор на царя и царевен, затем сделал знак барону подойти и склонился с высоты трона к уху Унгерна. Шептал что-то, втолковывал через толмача … Барон вдруг резко развернулся и быстро вышел из храма. Вслед за ним, как преданные псы, побежали его ламы, которых до того трудно было различить в море пурпура.

Николай смотрел на дочерей. Они были бледны и неподвижны и казались античными статуями, не к месту воздвигнутыми в чуждом для них храме …

Анненкова и его недавних друзей посадили в сарай под охрану казаков. Вроде и не тюрьма, но и не свобода. Кажется, это было жилище, хотя выглядело сараем. Судя по запаху, принадлежало оно торговцу жиром и овчиной.