Они послали ко мне Таню. Знали, кого послать! Я не видел ее глаз, потому что не отрывал взгляда от своих грязных ног и от кальсон с незавязанными тесемками, торчавших из-под халата.

Крепкие руки схватили меня. Стражники окружили, и оттеснили, и кричали, потому что она плакала. Прекрасная Белая Принцесса изволила обронить несколько драгоценных своих слезинок, и ее верные стражи готовы были выхватить из ножен дедовские мечи и отрубить мне голову. Зеваки загомонили радостно.

– Нет! Нет! – закричала Татьяна по-русски и по-тибетски и снова по-русски: – Отпустите его! Отпустите!

Стражи поняли интонацию и отпустили. Несмотря ни на что, я любовался ею, упивался ее слезами, ведь она плакала обо мне – она! Татьяна!

– Ваше Императорское Высочество, передайте Его Императорскому Величеству, я не приду, – сказал я и заковылял дальше.

– Это невозможно, Лёня … Невозможно… – сказала Татьяна мне в спину.

– Никогда! – добавил я не оглядываясь.

– Нет! Вернись! Мичман, я приказываю!

Я уходил.

– Лёня! Не смей бросать меня так!

И тут же я услышал ее смех за спиной, тонкий, истеричный. Оглянулся и увидел, что она вовсе не смеялась. Она рыдала, стоя с опущенными руками и вцепившись кулачками в подол платья. Стражи уже обнажили древние мечи, чтобы догнать и изрубить меня, дерзнувшего унизить Принцессу. Но она закричала по-тибетски все то же единственное слово, которое знала, – нет. Самое важное слово для монаршей особы.

Я метнулся в тесную улочку и ковылял так быстро, как только мог, оскальзываясь и наступая босыми ногами в какую-то дрянь, расталкивая низкорослый народ, который здесь не привык уступать дорогу. Меня тоже толкали. В голове грохотали какие-то чертовы барабаны, вломившиеся невесть откуда. Я старался перекричать их внутри себя: Ваше Имперррраторское Величество! Ваши Иперрраторские Высочества! Я носил вас на горшок, когда и сам уже еле ходил! Я простился с жизнью там, в фиолетовом Небе, и здесь, под Небесным дворцом. Ваше! Ваше! Величество! И Ваши! Ваши! Высочества! Я рубил для вас головы невинных лошадок!

22 мая 1937 года Москва. ЦПКиО имени Горького

22 мая 1937 года

Москва. ЦПКиО имени Горького

Как только она перестала вопить и выпрыгивать в окно, она спросила, кто это написал. Что это за дурацкие фантазии о ней, ее отце и брате? Кто этот Анненков, как его записки оказались у Кривошеина?

Кривошеин не делал из этого секрета. Рассказал, что родился и вырос в Харбине. В двадцать первом году там косила народ холера. Он заболел, в холерном бараке познакомился со своим ровесником, Анненковым. Держались вместе, пока держались, а когда Анненков почувствовал, что конец его близок, он попросил Кривошеина сохранить его записки. И хотя Кривошеин не понимал, для чего ему хранить чей-то дневник, но обещал умирающему. Вскоре Анненков скончался, а Кривошеин выздоровел. На руках у него осталась толстая тетрадь, которую он засунул на самое дно вещмешка и надолго забыл о ней: слишком много крутых поворотов в собственной судьбе переживал он в то время, чтобы интересоваться перипетиями чужой отыгранной драмы.