Она отпускает его, падает ничком на кровать.

– Убийца!

Он уже не плачет.

– Спасая кого-то, убиваешь кого-то другого. Всегда так, если речь идет о жизни и смерти. Закон равновесия.

– Нет у бога такого закона, – бормочет она.

– Ну да … Только мне не рассказывай.

Вдруг до него доходит:

– Бог? Какой бог? Ты же комсомолка!

– Я теперь уже не знаю, кто я … Жива или сгорела? Скольких ты еще убил, кроме тех, о ком написал? Ты ведь не обо всех написал?

Он уже спокоен.

– В убийстве нет ничего сакрального. Ты просто вынужден сделать выбор, и этот выбор, как правило, очевиден. Никогда нет времени … Вот заколол я штыком немца в окопе, помню его лицо. Так, может, если бы я узнал в подробностях и ощущениях, как он любит свою Гретхен, как его дочка тянет к нему свои ручки, как пахнут розы в саду у его матушки, и яблочный пирог … Может, если бы у меня была тысяча лет, чтобы тщательно все взвесить и оценить … тогда я, как честный человек, – а я честный человек, – может, и сказал бы: беден я, беден, лучше мне погасить свет у себя, а у него пусть солнце встает. И подставил бы свой живот под его штык … Если бы у меня была тысяча лет … Но не было ни секунды.

– Думаешь, это тебя оправдывает?

– Я не оправдываюсь.

– Никуда я с тобой не поеду!

– Это я с тобой не поеду.

Она вскакивает.

– Как это?

Он достает из кармана два паспорта.

– По советскому доедешь до Одессы – Марина Александровна Кашина. Это билет на поезд. Завтра. Это швейцарский паспорт, Анна Корнбах, ты же говоришь по-немецки? По этому паспорту сядешь на любое судно до Стамбула. Турецкая виза есть.

– А ты?