Два года уже Кривошеина не водили к следователю, словно забыли о нем. Он сидел в одиночке внутренней тюрьмы на Лубянке. Никто не объяснил, сколько ему еще сидеть и за что. Не было ни суда, ни приговора. Забыли. И он никуда не писал, ничего не просил и никого не уверял в своей невиновности. Забыли и ладно – может, и к лучшему.

Два года назад Кривошеин посадил Нину с ее паспортами на поезд до Одессы. Заставил выучить наизусть номер счета на предъявителя в швейцарском банке. Нина сомневалась: если все изменилось, то и счета этого не должно быть. Кривошеин возражал: счет был открыт еще до войны, то есть до развилки вариантов, которая наступила 17 июля 1918 года. Значит, счет должен быть. На вокзале Нина плакала, что-то говорила, Кривошеин отвечал невпопад, отворачивался, высматривая слежку. Никто их не преследовал. Когда она наконец схватила его голову и повернула к себе, увидела, что он тоже плачет.

– Не плачь, Плакса-морячок, – сказала Нина.

Поезд тронулся, Нина пыталась выглядывать из-за спины сурового проводника и махать рукой.

Через неделю, когда, по его расчетам, она уже должна была плыть в Стамбул, Кривошеин вернулся к себе на дачу, предполагая, что его там ждут. И его там ждали. Тетрадь он перед тем сжег в лесу.

Месяца два его допрашивали по делу об участии в контрреволюционном заговоре и создании шпионской сети под руководством английского агента Бокия. Кривошеин придумал себе дерзкую стратегию: на допросах шпионом себя не признавал, зато контрреволюционером – с охотой. На любой вопрос следователя рассказывал, как похитил в 1918 году царя Николая Второго из заключения в Екатеринбурге. Вопиющая нелепость этих показаний поначалу выводила следователя из себя. Конечно, били, не давали спать, но Кривошеин стоял на своем. Пересказывал на память содержание своей тетради. Ничего не стеснялся, не утаивал – ни расстрела Юровского и Медведкина, ни похода в Тибет к Далай-ламе, ни своих битв с инфернальным Кошкиным. Следователь то слушал с интересом, то бил, то опять слушал, забывая вести протокол и расспрашивая подробности. Вскоре на допросы Кривошеина стала собираться публика – другие следователи и сотрудники Управления, – не каждый день услышишь такое. Собирались по пять, по семь человек, как на концерт. Конечно, это было нарушением порядка ведения следствия, но ведь никто не воспринимал всерьез басни подследственного. Бывшие товарищи по работе спорили: свихнулся Кривошеин по правде или симулирует.

Особенно волновали слушателей отношения Кривошеина с царевнами: как там что у них было. И тут подследственный охотно рассказывал, как влюбился во всех четырех сестер Романовых. Это всегда вызывало бурный восторг. Сыпались сальные шуточки и каверзные вопросики, но Кривошеин настаивал: с царевнами у него были только платонические отношения. Ему не верили, требовали подробностей: как он их вертел, кого и сколько …