Спускаясь по бетонным ступенькам к тротуару и на улицу, она думала о том, что Скэту предстоит провести уже пятую ночь в больнице, прикованному к аппарату искусственного дыхания и исколотому катетерами, и надеялась, что сделанное ею поможет отомстить за мальчика.

Как и сказал крупье, белый пластмассовый шарик лежал в зеленой ячейке двойного нуля на колесе рулетки. Крупье потянулся лопаточкой и сгреб оставшиеся голубые фишки с мистической периодической таблицы.

Архимедес Мавранос просадил все, что выиграл за три дня игры. На это ему понадобилось даже меньше времени, чем на выигрыш. Сейчас он запустил руку в карман куртки, и крупье вопросительно взглянул на него, по-видимому, ожидая, что он сейчас купит еще фишек, но Мавранос всего лишь пощупал пластиковый мешочек. Вода была прохладной; очередная золотая рыбка, по-видимому, еще жила.

Но Мавранос так и не нашел никакого фазового перехода, который, как он надеялся, мог бы призвать к порядку взбунтовавшиеся клетки лимфатической системы его организма.

Он нашел кое-что другое: старух, так же одержимых игрой, как и он, которые руками в садовых перчатках дергали за рукояти игровых автоматов, рассчитывая вернуть плодородие холодной и скудной почве, он видел ошалевших от предутреннего выигрыша игроков, не оставлявших ни цента на чай крупье после многочасовой игры, принесшей им тысячи долларов, и других, которые рассеянно совали официанткам сотни за стакан содовой, он видел игроков настолько тучных или перекошенных, что одно только их присутствие вызвало бы невольные возгласы удивления в любом городе, кроме этого, где на фоне действий внешний облик поистине терял всякое значение, и игроков, которые, уже «испекшись», как выражались в этих местах, наскребали на еще один подъем ставки, причем знали заранее – почти безмятежно знали заранее, – что проиграют и эту «руку»; один из таких игроков сказал Мавраносу, что после выигрышной игры главное удовольствие это сама игра.

Во всем этом он вроде бы продолжал порой видеть контуры собственного спасения. Или старался убедить себя, что видел.

Он напоминал себе об Артуре Уинфри, разрушившем циркадный ритм всех москитов, находившихся в клетке, точно рассчитанными по времени вспышками яркого света, так что насекомые спали и летали без всякой временно́й закономерности; их можно было вернуть к определенному ритму бодрствования после заката и сна после рассвета только другими вспышками. Уинфри, по-видимому, нашел уязвимую точку, геометрическую сингулярность, изучая образ данных о москитах, а не числа, из которых складываются эти данные.