Люсьен обнажает меч Варии.

– Я понимаю, это трудно осознать. Но также знаю, что вы тоже видели все это – эхо страданий пробивалось сквозь золоченые прутья клетки, отделяющей вас от реальности. Я знаю, все вы это видели, и первым желанием было закрыть глаза. Но я не виню вас – родители учили нас лишь тому, как быть слепыми. Они утопили нас в традициях – таких, как эта Охота и Весенние Невесты. – Он перекидывает косу на плечо. – Даже мои волосы – дань традиции, цепь, приковывающая меня к юдоли страданий, которую мы называем Каваносом. Мой Каванос будет новым Каваносом. Люди и ведьмы станут жить в мире. Старый Бог или Новый – никто из них больше не помешает смертным выбирать свое будущее.

Лорд Грат строит гримасу, Фиона слегка бледнеет, хоть и выглядит гордой. Это ересь. То, что он говорит, обязательно достигнет ушей вельмож королевского двора, в руках которых пока сосредоточена истинная власть. Люсьен встает.

– Ваше высочество? – Улла нервно откашливается. Малахит встает рядом и кладет руку ему на плечо.

– Люк, – бормочет он. – Что ты делаешь?

Не обращая на него никакого внимания, Люсьен перехватывает свою длинную косу другой рукой, располагая лезвие меча прямо под черными, как ночь, волосами у основания черепа. Одним резким движением он срезает косу начисто, и короткие волосы идут его заостренному лицу даже больше, чем длинные. Аристократы громко вздыхают, прижимая ладони ко рту. Волосы королевского рода – их гордость, символ беспредельного могущества и королевской власти. С тем же успехом он мог срезать с головы корону. В следующие мгновения вокруг стоит такая абсолютная тишина, что слышно лишь жужжание светлячков. Люсьен бросает косу на землю, и волосы рассыпаются по траве, колышимые слабым ветерком. Он убирает меч и вновь поднимает бокал с водой.

– За новый Ветрис, – звучно говорит принц. – За новый Каванос.

Тишина оглушает. Но ее прерывает ясный и чистый звук – медленные, сильные хлопки. Рядом со мной, позабыв про трость, стоя аплодирует Фиона, чьи голубые глаза сияют при взгляде на принца. Он кажется таким невероятно решительным, таким спокойным и готовым ко всему. Я заливаюсь румянцем восхищения – восхищения, разбавленного отчаянием. Он готов ко многому. Но не к тому, что утром у него уже не будет сердца.

Аплодисменты Фионы разрушают зачарованную тишину в лагере, и придворные нерешительно вторят ей, поднимаясь и хлопая один за другим: словно не уверены, что от них ждут именно этого. Повинуясь стадному чувству. Тем не менее озабоченность сменяется шумом, затем улыбками, а потом и вовсе оглушительным ревом ликования. Часть придворных остаются сидеть и хмуро разглядывают свои тарелки, явно не разделяя взглядов принца. Но большинство на ногах. Я встаю и хлопаю вместе с ними.