– Боевые жеребцы не говорят. – Мирей закатывает глаза. – И воспоминаний у них нет. Возможно, она теряет рассудок, этим и объясняется история с убийствами.

– Мир, ты вдумайся, – настаивает он. – Ты когда-нибудь слышала, чтобы у кого-то уже после третьего поединка начинались истечения? Ни у кого не может быть настолько низкой сопротивляемости нейрожидкости.

– Она могла перетренироваться перед Кубком.

– Мы оба знаем, что тренировки не вызывают накапливания. Только настоящие схватки.

Она хмурится, глядя в бокал с шампанским.

– На что ты намекаешь?

– А если что-то не так не с ней, – начинает он, – а с ее боевым жеребцом? Ты же у нас постоянно шаришь по архивам – может, посмотришь Разрушителя Небес?

– Смешно, если ты считаешь, что я этого еще не сделала. Все подчищено.

– Подчищено – как именно? Будто кто-то все удалил, или подчищено придворной цензурой, или…

– Подчищено как для Адского Бегуна.

Как для Адского Бегуна? Почему информацию о боевом жеребце Литруа ставят на один уровень с информацией о королевском жеребце? Потому что Литруа – бывший принц, или же?.. В этот момент к балкону направляется алое платье, Ракс чертыхается и становится по стойке смирно. Мать. Она выходит, идеально-почтительным книксеном приветствует Мирей, плетение белокурых кос у нее на голове подрагивает, улыбка лучится теплом.

– Вот ты где, Ракс. А я опасалась, что придется мне выслеживать тебя, как полиции – этих ужасных мятежников. Леди Мирей, как приятно видеть столь прославленную гостью на нашей скромной вечеринке!

Книксен Мирей выглядит более сдержанно.

– Леди Констанс, вы слишком скромны – вечер великолепный.

– Еще раз благодарю вас за стражу, одолженную Соколиному Азарту. Она вернула мне душевный покой. – Мать смотрит на Ракса. – Надеюсь, наш сын был не слишком непочтителен к вам. Ему это свойственно.