– Полагаю, это никчемное заведение принадлежит вам, – говорю я.
– Я бы не стала называть такие заведения «никчемными».
– Тогда как же их называете вы?
– Испытательными площадками. – Тализ поджимает розовые губы под вуалью. – Или, скорее, доказательством любви Божией к заблудшим овцам. Наркотики, гедонизм, плотские удовольствия – здесь позволяют себе все, и я это поощряю, как Господь поощряет меня в своих объятиях.
Я невольно смотрю на крестик красного дерева у нее на груди. Она не дает мне вставить слово.
– Все мы рождены во грехе, Синали. Без грехов не было бы их отпущения. Эта всеобщая истина вплетена Богом в ткань существования. Без холода не было бы тепла. Без тяжести не было бы легкости. Это известно науке, но вера узнала об этом первой.
Тализ сан Мишель говорит тише всех, но все же упивается звуками своего голоса.
– Надо согрешить, чтобы познать истинный свет Божий. Для того чтобы испытать силу Его любви, милосердия и возвышенного прощения, сперва следует допустить ошибку. Именно так мы приближаемся к Нему в своей скоротечной жизни, как греховные создания из плоти.
Приглушенная музыка снаружи заглушает мое фырканье.
– Похоже на оправдание, чтобы творить какие угодно злодеяния, когда вздумается.
В ее глазах появляется блеск.
– А то, что делаешь ты, – не злодеяние?
Я дерзко отвечаю на ее взгляд.
– Ты носишь имя Отклэров, однако на банкете угрожала убить их. И с тех пор несколько членов их семьи
Церкви я не знаю – ее знала моя мать. Писания тоже, в отличие от матери. Зато я знаю таких людей, как Тализ. Флагеллантов, бичующих себя, чтобы стало легче. Кровь для них как целебный бальзам, а боль словно аттракцион или дорогой напиток, который следует смаковать, а не жизненная реальность, неизбежная для многих. Она жадно пьет мою боль, не сводя глаз с крестика моей матери.
– Ты молишься, овечка?
– Не твое собачье дело.
– А-а… значит, молишься.