Остается только одно – это и значит езда верхом. Тянусь вниз, туда, где нога боевого жеребца соединена с моей костью. Вот это точно будет больно.

И это тоже означает езду верхом.

Я крепко хватаюсь за собственную ногу – здоровую в седле и болтающуюся на ниточке снаружи, – и выворачиваю. Моя плоть не поддается, в отличие от металла, но больно все равно, слепяще-багровая вспышка боли пронзает меня, и нога Разрушителя Небес отрывается, рассыпая искры. Я чувствую, как горячая кровь вытекает там, где ее нет, как сердце выкачивает из меня жизнь. Машина не чувствует боли, но она тоже страдает.

Она. Впервые за все время я подумала о Разрушительнице Небес не как о чем-то неодушевленном. Это краткое слово – как сложившиеся детали головоломки, как привычные разношенные перчатки.

Я поднимаю руку и смотрю на оторванную ногу, которую держу. В прошлый раз из нее вытекало темное масло, а теперь только серебро – нейрожидкость. Взлет почти завершен. Гельманн голоден, и мне надо его же голодом проделать брешь в его защите. Ракс написал, что он лучше нас. Пусть Ракс считает, что он лучше, пусть Мирей соглашается с ним, а я остаюсь одна. Письмо давит мне на грудь, написанное им и переданное ею.

нет. я не совсем одна.

Я включаю связь и поднимаю ногу вверх, как приманку.

– Иди сюда и возьми ее, зверюга.

Смех Гельманна – как мучительный рык, медленно перекатывающийся на одной ноте.

– Все мы звери. Но мы с тобой – одного вида.

Я роняю ногу, и она отплывает в сторону. Он улыбается под неряшливым венцом, показывая острые белые зубы.

– Слышишь, как мое сердце воет по тебе, кролик?

Перекладываю копье в другую руку. Неловко. не думай о страхе. Нет – используй его. Как топливо, как гнев. Этот страх ужасен, уродлив, глубок… однако он мой, и больше ничей.