– Не уходи, – тихо сказал Андрей, когда я слабо коснулась двери, намереваясь прикрыть ее и отправиться к себе. – Пожалуйста, не уходи.

Как и в тот день, он не обернулся и так и не прервал игру, отчего на несколько мгновений я замерла, вслушиваясь в музыку и пытаясь понять, не померещились ли мне его слова.

– Знаешь эту мелодию? – спросил Андрей. – Может, слышала когда-нибудь ранее…

Что-то в его голосе удерживало меня мертвой хваткой, и, сама того не осознавая, я тихо приблизилась к фортепиано, замерев рядом. Музыка развивалась, становясь все быстрее, громче и чувственнее. Она больше не казалась нитью, она представлялась мне тонким лучом света, пробивающимся сквозь темную пелену сумрака и медленно выводящим к рассвету.

– Нет, – еле слышно отозвалась я. – Не слышала.

– Это очень старая соната, написана задолго до космической эры. Говорят, композитор, что создал ее, был полностью глухим. Одна из самых известных и красивых мелодий в мире, настоящее достояние человечества – а он, написав ее, ни разу так и не услышал, как она звучит.

– Как это возможно – написать музыку, будучи глухим?

– Оглохнув, он нашел способ различать ноты через трость, – пояснил Андрей, продолжая играть. – Один ее конец он прислонял к деке фортепиано, а другой зажимал в зубах. Звуки от корпуса фортепиано через трость передавались зубам композитора, через них челюстям, затем костям черепа, а уже от них звуковые вибрации доходили до внутреннего уха. Тебе она нравится, да? – уточнил он. – Эта мелодия.

– Никогда не слышала ничего прекраснее.

Андрей слабо усмехнулся:

– Это всего лишь музыка, почти такая же бесполезная, как и зарифмованные словечки. Как мы уже выяснили, не они двигают мир вперед. Верно, Эйлер? Не надо, – тише добавил он спустя несколько мгновений, искоса наблюдая за моей растерянной реакцией, – не красней так громко.

Я прочистила горло:

– Кажется, только что камень, брошенный в мой огород, слишком больно ударил по голове.

Андрей грустно улыбнулся, и комната словно озарилась невидимым светом. Его пальцы задвигались быстрее, цепляя новые ноты, профиль напряженно заострился, а зрачки расширились. Казалось, музыка и его дыхание синхронизировались, будто он был с инструментом единым организмом.

«Как же ты красив, Андрей Деванширский. Никто не знает, как ты красив на самом деле, потому что никто не видел тебя таким».

Завершив игру, он выпрямился и положил руки на колени. Когда музыка стихла, тишина вдруг показалась оглушительной.