В груди кольнуло, а в глазах потемнело, когда я сделал шаг к ограде. В нос будто ударили все запахи разом: я чуял и снег, и древесину, и даже шерсть, из которой был соткан мой плащ.

Огарёк развернулся ко мне лицом. Он снова был зелен, но бледен, под непривычно карими глазами залегли тени. Что-то терзало его, и я почувствовал свою вину за то, что вовсе не интересовался его делами.

– Что у тебя стряслось?

Огарёк медленно обвёл меня взглядом – так, словно хотел запомнить надолго. Поправил на мне плащ, будто тот сбился набок, и закусил губу.

– Вижу, и тебе есть что сказать. Кто из нас первый начнёт?

Я смотрел на него и понимал: не хочу ничего слышать, пусть молчит подольше, пусть молчит и слушает, а я выговорюсь, расскажу всё, о чём подозреваю, и вместе мы решим, что делать, а там и Огарькову беду разрешим.

– Первый скажу. Только ты не жалей меня и не пугайся. Выпутывались из всего и всегда, вот и в этот раз выпутаемся.

– Тогда не томи, – буркнул Огарёк.

Я набрал побольше воздуха. Тут же грудь ответила мне кашлем – как я ни отрицал своей боли, а всё же она не покидала, будто бы злилась на меня и в отместку терзала сильнее. С заставной стены виднелось Седостепье, укрытое мглистым туманом, тонкими струйками вился дым от костров. Я перебирал в уме всё, что знал о лесовых, – а знал я о них немало, с ранней юности плясал с ними в чащах, но никак не мог понять, что уготовано мне и сохраню ли я себя или стану беспамятным, глупым и счастливым.

– Во мне кипит нечистецкая кровь, – вымолвил я, не глядя Огарьку в лицо. Мне не хотелось видеть неверие и страх, которые, несомненно, охватят его. – Я уже не человек. Вернее, никогда не был им, ведь мой отец – Смарагдель. Но теперь я чувствую, что моё людское время подходит к концу. Я обращаюсь в лесового, Огарёк. Уже давно, но сейчас всё яснее понимаю, что осталось совсем немного.

Я ожидал чего угодно – неверия, гнева, даже слёз, но Огарёк, посмотрев на меня ещё с минуту, лишь ухмыльнулся.

– Как занятно. И здесь мы с тобой не расстанемся.

– О чём ты говоришь?

Огарёк продолжал ухмыляться, даже как-то неуместно-задорно, чем злил меня сильнее.

– Надо мной зажёгся огонёк.

Я опешил, не сразу поняв, о каком огоньке он толкует.

– Неужели тот самый?

Огарёк кивнул.

– Тот самый, какой же ещё. Господин Дорог выбрал меня, чтоб следующим шёл от Горвеня в леса. Задабривать твоего отца для блага простого люда. И я думал: вот, прогоним степняков и царских крыс, настанет весна, я дождусь, пока ты не добьёшься признания князей, и тогда уйду в Великолесье, обращаться в лесного сына. Но раз так, выходит, с тобой вместе уйдём.