Сказание третье Дворец императрицы кошек

Сказание третье

Дворец императрицы кошек

Одна бесхвостая кошка однажды попробовала хозяйскую кровь.

Жизнь её до этого была размеренной и ничем не примечательной, истинно кошачьей: полной мышей, которых по зову первородного долга требовалось ловить, и человеческих рук, которые норовили её погладить, когда она пробегала вниз по улице. Однако эта кошка была не ничья и даже не чья-то, а принадлежала одному определённому хозяину и жила в определённом доме, даже своё место на соломенной циновке имела, прямо возле очага, где жар каждый вечер облизывал уставшие за день лапки. Хозяин звал её «Мио-Мио», потому что, когда она у него появилась, отданная в дар в честь Танабаты, он ещё не умел выговаривать прочие звуки.

«Мио! Мио-Мио!» – подзывал он её, стуча пухлыми ладошками по крыльцу, с которого ему было запрещено спускаться, и тогда кошка – ещё котёнок – неслась к нему через весь двор. Двор тот был совсем мелким, огибал один скромный несчастный колодец, стоящий у ворот, но даже на таком узком пространстве их дом всё равно терялся, до неприличия крошечный. В таком, болтали соседи, и блохам было бы тесно. И это несмотря на то, что жил там единственный в деревне портной, весьма умелый и даже талантливый! И всё же, как это часто бывает с людьми талантливыми, но кроткими и низкого происхождения, он всегда довольствовался малым. Потому и царила в доме если не вопиющая нищета, то красноречивая бедность. Потому и не было у хозяина кошки игрушек иных, кроме куколок из сушёной травы и палок, которые при должной фантазии могли ненадолго стать мечом. Кошка как могла старалась заполучить ему новые, приносила на порог добытых мышей, надеясь, что хозяин поиграет хотя бы с ними, но хозяйка хозяина – у людей то называется мать – каждый раз выметала их всех обратно.

– Папа, папа, не надо!

– Так принято, сын. Иначе после тринадцатого дня рождения жди от своей кошки беды. Смотри, какая у неё морда чёрная! А какие чёрные лапы! Будто из пламени подземного мира сбежала. И эти глаза… Они даны ей точно не просто так, а чтобы злые силы видеть!

– Но ей же будет больно, папа!

– Ничего страшного, переживёт. На то она и кошка.

Боль от киридаши[69], попытавшегося оборвать саму её суть одним взмахом, была нестерпимо мучительной. Надолго её запомнила кошка. Ещё долго после этого она лежала на боку, истекая кровью, пока хозяин перевязывал хлопковым отрезом от скатерти тот куцый обрубок, который ещё даже не успел стать пушистым хвостом. Он плакал вместе с кошкой, скорбел по её красоте и природе, стыдился того, что не защитил, и поэтому всю неделю брал с собой на циновку, укрывал одеялом, как человека, несмотря на брезгливое ворчание отца и оханье матери. Кошка на них зла не держала: не отрубил бы ей хвост хозяин хозяина, сделали бы то деревенские, ведь кошка с одним хвостом однажды обзаведётся двумя, а значит, обернётся демоном и принесёт всем в округе погибель.