А пока кошка приносила только мышей.

С хозяином они подолгу играли в мягких отрезах ткани, из которых его отец, окрасив, шил наряды на продажу для местных, а из кое-каких, что подороже, – в столицу. Из совсем крошечных, оставшихся бесхозными лоскутков он таки разрешил хозяину мастерить игрушки, но только для кошки, ибо хозяин уже тогда был слишком взрослым, на его взгляд. Кошка за них двоих радовалась первому помпону – который, правда, уже на следующий день случайно закатила в печь, – и первой не живой и не мёртвой мышке с бусинками заместо глаз, о которую можно было точить отросшие когти. Спустя время мышь та поистрепалась, а ещё чуть позже кошка утратила к ней интерес. Только спала круглые сутки, начав седеть.

Когда седина тронула пузико, умерла хозяйка хозяина – его мать. А когда седыми сделались ушки, умер хозяин хозяина – его отец – и сам хозяин остался совершенно один.

– Продай мне свою кошечку, – сказала однажды ему старая владелица псарни. – Она всё равно ведь уже старенькая, долго не проживёт. А я тебе дам взамен серебряную монету!

– Что вы будете с ней делать? – спросил хозяин, крепко прижав замершую Мио к груди.

– Не буду таить. В раскрошенных кошачьих когтях много полезных свойств, а цельные они – прекрасные защитные талисманы от паучьей лихорадки! Кошачья печень не такая целительная, как лисья, но тоже питательная, пригодится, – ответила ему владелица псарни и уже потянулась за кошелём.

Если бы он правда отдал, она бы не стала сбегать и упорствовать, вгрызаться в чужую руку, царапать когтями и даже шипеть. Она бы смиренно приняла судьбу, выбранную для неё её человеком, и шкуркой бы кремовой, которую вывесили просохнуть на окно позже, всё равно бы боготворила и восхваляла его.

Но шкурка в тот день осталась при кошке, а она сама – на руках у хозяина, под запáхом его кимоно, куда он сунул её, чтобы спрятать от алчных старушечьих глаз, прежде чем поскорее унести в дом и на всякий случай подпереть веником сёдзи.

– Ничего, Мио, мы как-нибудь проживём, – успокаивал их обоих хозяин, сидя у очага, в котором горело последнее, взятое в долг полено, и разглаживая комки уже седой шерсти на холке любимицы, свернувшейся у него на коленях. – У меня ещё осталось несколько клубочков отцовского хлопка, я сошью из них хаори и продам на рынке. Заработаем чуть-чуть, купим целую рыбёшку и наедимся до отвала! Да, наедимся… – И их животы, одинаково пустые, заурчали в унисон, поддерживая друг друга. – А потом в Эдо пойдём, к тому швейному мастеру, у которого отец учился. Я тоже выучусь у него. Будет у нас с тобой своя швейная мастерская, будем наряды для всего сёгуната шить! Из парчи, сатина серебряного, как звёзды, из нитей тутовых шелкопрядов. Только потерпи немножко, Мио… И нам никогда больше не придётся голодать.