– …Вообще семья у нас счастливая, – без умолку трещала Иголка. – Пятеро детей, и все живы-здоровы. Я вот младшая. Матушка говорит, что я крошечная была, болезная, и то выходили! А однажды я застряла головой в дырке в заборе да так и просидела до ночи, пока меня не нашли старшие братья. Я была такой маленькой молчуньей. Слова не скажу и даже не пискну! А вот Хельга…

Всё участие Ситрика в беседе сводилось к хмыканью или многозначительному молчанию. В редкие минуты, когда Иголка замолкала, все с наслаждением слушали тишину: не пелись походные песни, речные и морские, и только слышалось, как опускаются в воду вёсла. И как мелкой девчонке хватало дыхания, чтобы столько говорить и ещё ворочать веслом?

Когда полуденное солнце, поднявшись, замерло, небо начало затягивать облаками. Теплело. Поднялся ветер, пришедший с юго-захода, со стороны моря, и мужчины по команде Одена развернули парус. Дыхание неба натянуло ткань, и лодка дёрнулась.

– Ида, пока ты у руля, командуй! – прикрикнул на дочку Оден, и Иголка растерянно захлопала глазами. – Чего не сказала первая, что ветер поднялся?

Мужчины рассмеялись. Оден прогнал Иголку и сам сел за руль, оказавшись напротив Ситрика. Тот ощупывал мышцы на плечах, разминая руки. Он не мог даже вспомнить, когда в последний раз так долго ходил на веслах – путь в монастырь был куда ближе, пусть течение в заливе недалеко от места, где Полотняная впадала в море, и было куда строптивее.

– Что, богомолец, непривычен к такому труду? – участливо спросил Оден, и Ситрик запоздало кивнул. – Руки ноют, поясницу тянет… А голова ещё не заболела?

– От чего же?

Оден хитро подмигнул, покосившись в сторону Иды, которая ушла к носу ладьи и теперь тянула руки к спокойно отдыхающему Холю. Огненная птица, не выдержав такого внимания, перелетела на парус. Ситрик улыбнулся.

– Ещё нет, – честно признался он.

– Избави бог от такой болтуньи, – проворчал Оден. – Может, тебе жена нужна? Ида уже не ребёнок.

Уши и щёки Ситрика, не ожидавшего такого разговора, налились яркой краской, и Оден рассмеялся, утирая пальцем выступившую от смеха слезу.

– Ты не подумай, что она хозяйка плохая, а потому и сватаю так скоро, упаси господь, – продолжал сквозь смешки говорить Оден. – Просто устал я от её болтовни. Хочу уже отдать кому-то, чтобы уши совсем не завяли. А то, мне кажется, из-за неё у меня уже проблемы со слухом!

Гисмунд, подслушавший этот разговор, с улыбкой повернулся к Ситрику и толкнул его локтем.

– Ты бери-бери! У тебя одного от неё голова ещё не заболела, – произнёс он.

Казалось, этот разговор слышала вся семья. Братья и сестра Иголки посмеивались, не пряча улыбок. Мать качала головой, но лицо её было весело. Только Иголка и не заметила их смешков. Она всё умоляла Холя спуститься с паруса к ней на руку. Даже хлеб на ладонь накрошила.