Но ветер смолк, и снова пришлось налечь на вёсла, сложив повисший парус. Ситрик совсем выбился из сил, и Оден уступил ему место у руля. Иголка уснула, свернувшись, как котёнок, на носу судёнышка. В тишине, прерываемой лишь негромким плеском воды, они шли до самого вечера, и, когда солнце окрасило воды реки медным и пурпурным цветом, переселенцы принялись высматривать подходящее место для стоянки. Один берег, как назло, был высокий скалистый, а другой – сплошное болото и непроходимые заросли тростника.

Солнце неумолимо падало за горизонт, и последние лучи его уж нырнули за тёмные деревья, когда Хельга наконец заметила пригодное для стоянки местечко. Она махнула рукой в сторону скал, и мужчины увидели меж камней и тощих да кривых ёлок удобный спуск к реке. Ситрик щурился, силясь рассмотреть сушу. Холь слетел к нему на плечо, привычно устраиваясь в худе.

До берега оставалось всего ничего, когда Гисмунд спрыгнул в воду и пошёл к скалам, волоча за собой верёвку, второй конец которой был привязан к ладье. Вода доходила ему всего до пояса, и вскоре Гисмунд взобрался на ближайший выступ, пытаясь отыскать место, чтобы привязать судно. Оден бросил якорь.

Спустя некоторое время они уж все вместе поднимались по склону берега, неся в руках башмаки и пожитки, необходимые для обустройства ночлега. Оден, не посмев разбудить крепко уснувшую Иголку, перенёс дочку на руках и опустил на разложенные одеяла. Девица проснулась, сходила в кусты и, вернувшись, снова завалилась спать.

Разбили небольшой лагерь, развели огонь. Тени, испугавшиеся красного жара, тут же попытались оторваться от ног и исчезнуть, хотя бы спрятаться за спины. Всё, что было за костром, стало необъятной, но вместе с тем какой-то тесной тьмой. Она давила сзади, а проведёшь рукой – ничего не нашаришь.

Постепенно этот круг кострового света наполнялся покоем и жизнью: закипела над огнем вода, захрустели сухари, застучали ложки. Проснулась и Иголка. Она нанизала на прочный стебелёк кусочек сухаря и стала греть его над огнём.

– Ида, не играйся с хлебом, – беззлобно упрекнул отец.

– Я не играюсь, – серьёзно ответила Иголка. В этот же момент стебелёк перегорел, и сухарь свалился в весело разгоревшееся пламя. – Ой.

Жена Одена принялась готовить из ячменной крупы, добавляя в неё лук и морковь. От варева вкусно пахло чесноком, и живот Ситрика требовательно заурчал. Трудно было дождаться еды, и переселенцы голодными волками смотрели на дымящуюся над огнём похлёбку – мучительно долго готовилась крупа.

Ужинали молча, наслаждаясь теплом, что разливалось по телу от приёма горячей пищи. Съели всё, и похлебки показалось мало, однако на костёр уже поставили котелок с водой, куда положили сушёные листья мяты и цветки ромашки. В воздух поднялся лёгкий цветочный дух.