– Мама была звездой в столице. Сейчас играет за хлеб и воду.

Улисс угукнул, хотя не понял что имела в виду Ева. Но ответ звучал слишком заученно, будто Ева повторяла чужие слова, поэтому мальчик уточнил:

– А почему она снова не пойдет в театр? Вон, Омуль сказал, что в Стоунгарде есть…

– Не может она, – отрезала Ева и в ее голосе послышались нервные материнские нотки. – Что ты вообще пристал?

– Да я просто так, – попытался оправдаться Улисс, искренне удивляясь реакции. – Я не хотел ничего такого…

Он окончательно смутился, опустил голову, пихнул лошади еще сена. Засобирался уходить, но тут Ева сказала негромко:

– Из-за меня она не может. Я ее тут держу.

Улисс выглянул из-за меланхолично жующей кобылы, пробормотал осторожно:

– А почему вы не можете вместе уйти?

Он думал, что Ева опять вспылит, но та лишь грустно улыбнулась, отчего ее лицо сделалось каким-то совсем детским и беззащитным. Потом посмотрела прямо мальчику в глаза, спросила прямо:

– Сбежим вместе?

Улисс остолбенел, не зная, что сказать. Вопрос застал его врасплох.

– Что замер, хорек? – раздался за спиной голос Вара Малсуна и в поясницу мальчика прилетел увесистый пинок.

Улисс с размаху упал в грязь. Его засыпало вылетевшим из сумки сеном, под маску залилась грязная вода.

Мимо прошагал хохочущий бестиадор, размахивая стеком.

– Сволочь, – не сдержался мальчик, кипя от возмущения. – Придурок толстый!

Он поднялся с земли, отряхиваясь.

– Что ты сказал? – прорычал Малсун, размахиваясь стеком.

Но Улисс резво отскочил, сжимая кулаки. Ему было не столько больно, сколько обидно, стыдно перед Евой.

Ох, как ему сейчас не хватало материнской спицы!

– Раздавлю как слизняка! – угрожающе пообещал Вар, не желая гоняться за пацаном. – Фебе скормлю по частям!

Ярость наконец схлынула и Улисс понял с кем сцепился, начал отступать спиной вперед, не сводя глаз с раскрасневшегося укротителя. У него неприятно засосало под ложечкой, прорвав пелену злости в голову полезли опасливые мысли.

– Иди гавно убирай, конюх, – рыкнул ему Малсун и пошел в свой дилижанс. – Еще раз пасть откроешь – убью.

Он широкой ладонью сгреб Еву, загнал ее перед собой в дилижанс.

Улисс только сейчас понял, что девочка все это время не отрываясь смотрела на него во все глаза.

* * *

Закатное солнце стремительно размазывало багрянец по черным зубцам далекого леса, но доктор Брю так и не остановил караван для ночевки. Это известие не удивило Улисса, уверовавшего в способности циркачей избегать опасности, однако слова деда Фоки стали неожиданностью:

– Перебирайся в телегу и укройся парусиной, – старик ткнул себе за спину. – До утра носа не показывай, усек?

Улисс бросил взгляд на куцую повозку, прицепленную к кибитке. В старой скрипучей телеге лежала нехитрая утварь конюха и торчал плоский стог сена, накрытый полотном грубой ткани. До этого мальчик все время ночевал в кибитке Фока и Эммы, устроившись на тюках с вещами у заднего борта, и спать на колючем сене под вонючей парусиной, в компании воняющих навозом вил и граблей, ему совсем не хотелось.

– Почему там? – Улисс возмущенно хмыкнул.

– Потому что там! – брови Фока полезли вверх, отчего в прорезях древесной маски стали видны одни зрачки. – А коль что не нравится, так вообще на своих двоих побежишь, усек?

– Усек, – хмуро смирился Улисс. – Так и сказал бы, что провинился чем, а то сразу – «в телегу».

– Ты мне еще побухти тут!

– Опять копытом бьешь, старый.

Из полумрака кибитки появилась Эмма в теплой овечьей жилетке и с намотанным на лицо платком. Она привалилась боком к сундуку осторожно устроила на высокой груди поврежденную руку, укутанную в шерстяной платок.

– Бубнишь словно он тебе денег должен, – продолжила она отчитывать Фока. – Не видишь, мальчику страшно.

– Ничего мне не страшно, – обиженно ответил Улисс.

– Вот и молодец, – голос у старушки был ласковым и добрым, словно у любящей бабушки.

Возможно, тому способствовал травяной настой, терпкий запах которого появился вместе с гадалкой.

– Ты опять запасы распечатала? – Фок тоже учуял аромат напитка. – Я же просил!

– Я только наперсточек, – отмахнулась пребывающая в благодушии Эмма. – Успокоить душу перед ночным переходом.

– Знаю я твои «наперсточки», – заскрипел старик. – Опять гробанешься и поломаешься. Или зубы последние высадишь. А мне потом лекаря по всем окрестям искать…

Гадалка тихонько засмеялась, легонько хлопнула супруга по спине.

– За дорогой лучше следи, заботливый. Хозяин фонарь уже включил?

– Нет еще, – через плечо бросил Фок.

– Значит, есть еще время поболтать.

Старик забрюзжал, но лишь удобнее перехватил вожжи.

Гадалка склонив голову на бок, посмотрела на Улисса. Мальчику под столь пристальным взглядом стало неуютно и он принялся разглядывать проплывающий мимо пейзаж.

– Ули, – наконец начала разговор Эмма. – Как тебе у нас? Нравится такая жизнь?

– Нравится, – честно ответил мальчик.

– Конечно нравится, – хрипло хмыкнул Фок. – Без нас, поди, валялся бы в канаве распухшей тушкой.

– Не валялся бы, – огрызнулся Улисс. – Делать мне больше нечего.

Старик получил новую порцию тычков под ребра, заохал, извиваясь, а Эмма вновь обратилась к мальчику.

– Как тебе у нас в труппе? – в ее голосе звучало лукавство.

Вопрос смутил Улисса. Неужели старая гадалка прознала про Еву?

– Поди, хочешь на Пардуса быть похожим? – продолжила старушка, и мальчик мысленно выдохнул. – Быть таким же большим и сильным, да?

– Не знаю, – Улисс покосился на Фока. – Я представление ни разу не смотрел.

Эмма всплеснула руками.

– Как? Почему?

– Чего раскудахталась? – подал голос старик. – Я запретил. Увидит хозяин, что пострел без дела шляется, враз долю ополовинит.

– Не ополовинит, – уверенно возразила Эмма. – Где он еще за такую пайку работников найдет? Да и делать ему больше нечего, как за мальчишками приглядывать.

Фок упрямо повел плечами, но промолчал. Эмма усмехнулась, вполголоса сказала Улиссу, будто конюх их не слышит:

– На мужа моего первого похож, на покойного. Такой же упрямый был, как осел без морковки.

– Эмма! – протянул Фок, которому видимо надоели подобные разговоры.

– Ой, да что такого? – гадалка подбоченилась. – Я в черном сколько положено отходила, ни днем раньше не сняла. Мне стыдится нечего.

Она вновь повернулась к Улиссу, усмехнулась самодовольно:

– Все еще ревнует. А я ведь этого остолопа сама выбрала, хоть почитателей было, что вшей в солдатских портках. Но нет, угораздило же на бусики малахитовые повестись…

Она хлопнула супруга по спине, зычно спросила:

– А где те бусики-то, а? В каком ломбарде ждут не дождутся?

– Сказал же, выкуплю, – стыдливо поежился Фок.

– Да уже не надо, – развела руками Эмма. – Карточный залог дурную силу притягивает. А там уж на целое проклятие накопилось, поди.

– Отмолю, – совсем уж сдавшись буркнул старик.

– Сиди уж, праведник, – гадалка примирительно пихнула мужа локтем, повернулась к Улиссу. – Что сделано не воротишь, а воротишь – то не так. Как стало – так и правильно, так и лучше. Верно говорю, Ули?

Улисс пожал плечами, не желая спорить. Он не считал, что случившееся с ним, с его семьей – лучшее и правильное. Была бы возможность, он бы все изменил, все исправил. И начал бы с отчима!

– Знаешь что такое «мейранская иголочка»? – спросила гадалка, заметившая в глазах мальчика сомнение.

– Нет.

– Это когда нежеланному ребеночку в родничек швейную иглу вставляют. Вот сюда, – палец Эммы с длинным желтым ногтем ткнул Улисса в темечко. – Головка у младенчика мягенькая, иголочка входит без труда, да там и остается. А спустя время ребеночек хиреет, дух испускает будто бы сам собой. И никаких ранок, ничего не остается.

– Это зачем так делать? – ужаснулся Улисс, для которого подобное стало неприятным откровением.

– Ну а как еще от лишнего рта избавиться, чтобы вины ни на кого не пало? У нас за детоубийство строго наказывали, бабам ноздри рвали, а мужикам горячих отсыпали по пяткам.

Улисс вспомнил, как у них соседка в голодный год в лес новорожденного уносила. Выла, словно волчица, но назад вернулась с пустым подолом. Никто, вроде, ноздри ей потом не рвал.

– И вот скажи мне, дружочек, для того ребеночка, с кем так поступали, хорошо это или нет?

– Думаю, нет, – Улисс не сдержал нервный смешок.

– А я отвечу, что нам это знать неведомо, что высшие силы каждому уготовили, – наставительно сказала Эмма. – Ты вот говоришь, что это плохо. А что ты скажешь, если ребеночек тот от иглы не помер, а наоборот, начал видеть грядущее, знать тайное, ведать сокрытое?

Она замолчала, многозначительно ожидая, пока Улисс сообразит.

– Это ты про себя? – охнул мальчик. – Это тебе в голову… Ну, это?

Эмма кивнула, довольная произведенным эффектом.

– А как потом-то? – непонимающе заводил руками Улисс. – Как иголку вытащили?

– Никак, дурочек, – засмеялась гадалка. – Она все еще там, соединяет мой дух с видениями будущего и прошлого.

Улисс восторженно и с некоторым страхом посмотрел на голову Эммы, словно под помятым париком мог разглядеть острый кусок железа.

– Закругляйтесь ужо, – проскрипел Фок. – Хозяин фонарь запалил.

– Успеется, – легкомысленно отмахнулась старушка. – Еще разъезд не проехали.

Улисс привстал на козлах и посмотрел по ходу движения. На дилижансе доктора Брю действительно загорелся белый газовый фонарь, который холодной звездой поплыл над темной землей. По сторонам высветились подступившие к дороге колючие кусты и сухие деревья с кусками отслаивающейся коры.