Такито покачал головой, жестом предложил следовать за ним.

– Позвольте я провожу вас к господин Брюмондору.

– Да, проводи, – позволил мужчина в лакированной маске. – Я дьявольски устал и хочу выпить чего-нибудь покрепче.

Проходя мимо Улисса, задержал на нем взгляд и пробормотал:

– Забавно, забавно.

* * *

Казалось, долгий день никогда не закончится. В лагере уже давно погасили фонари, а Фоку вдруг понадобилось проверить весь ли инструмент собран, все ли крючки, щетки и молотки заперты в сундуке. Мол, выступаем рано утром, некогда будет бегать и искать пропажу. И как бы Улисс не убеждал, что все давно уже собрано и перепроверено, дед лишь больше раздражался. Была у него такая привычка вдруг начинать суетиться и нервничать на ровном месте, вовлекая в это всех причастных. И пока причина его душевного беспокойства не исчезала, старик не унимался.

Поэтому пришлось вылезать из своего нагретого «гнезда» и тащиться под навес, выслушивая возмущенное фырканье сонных лошадей. Мысленно ругаясь на упертого старика, Улисс зажег фонарь и осмотрелся, ежась от холодного ночного ветра, швыряющего ему в спину мелкую противную морось. Естественно, нигде ничего не валялось, хотя он и так это знал, но теперь можно было спокойно вернуться в дилижанс не опасаясь ворчания Фока.

Однако, прежде чем пойти спать, Улисс решил сделать еще кое-что. Он вытащил из кармана корочку зачерствевшего хлеба и легонько поскреб сухариком по краю телеги.

Лучик не заставил себя ждать, зашуршав в недрах свежего сена и выскочив наружу, сонно щурясь и поводя усами. За время поездки мышонок заметно раздобрел, его шерстка лоснилась, и он уже не походил на то мокрое, трясущееся существо, что Улисс подкармливал в первый раз.

Мальчик медленно, чтобы не испугать питомца, протянул вперед руку с разломанным хлебом. Заулыбался под маской, ощущая, как по пальцам пробежали теплые лапки с маленькими коготками. Лучик деловито устроился в центре ладони и принялся неторопливо хрустеть угощением, смешно дергая мордочкой.

Улисс так увлекся разглядыванием мышонка, что вздрогнул от неожиданности, когда за спиной раздалось негромкое:

– Ой, какой хорошенький!

Испуганный Лучик выронил сухарик и серой молнией метнулся обратно в сено. Мальчик торопливо повернулся, удивленно взирая на ночную гостью:

– Ты чего здесь?

Ева Бландо в застиранном светло-сером домашнем платье, вязаной жилетке и в стоптанных мужских сапогах перевела взгляд с телеги, в которой скрылся мышонок, на Улисса. Фыркнула, задрав острый подбородок:

– Где хочу, там и хожу.

Улисс торопливо замотал головой, выпалил:

– Да я не к этому! Просто ты так тихо подошла…

– Испугался? – прищурилась Ева, хитро улыбнувшись.

Она не носила маску и ее открытое лицо смущало Улисса. А еще вблизи открывалось то, что он обычно не видел со стороны – пожелтевший, проходящий синяк возле уха, длинная царапина на скуле, пятна на шее, словно оставленные чьими-то грубыми пальцами. Всё это можно было бы списать на следы от выступлений, где девочка играла роль беззащитной жертвы в окружении чудовищ, но Улисс слишком хорошо знал природу подобных синяков и царапин, сам неоднократно видел их на себе и на брате после побоев отчима.

– Я – нет, – заверил он девочку. – А Лучик испугался.

Ева рассмеялась, и улыбка словно зажгла ее худое бледное лицо. Заулыбался и Улисс, впрочем, не очень понимая причину веселья.

– Лучик? – отсмеявшись, спросила Ева, поблескивая глазами. – Ты назвал мышонка Лучиком?

– А что такого? – мальчик понял, что краснеет, невинный вопрос заставил его смутиться.

– Очень мило. А можно на него посмотреть?

Улисс нахмурился, соображая, не хочет ли девчонка подшутить над ним, потом протянул ей сухарик, подозвал к телеге.

– Вот здесь встань, – показал он. – Постучи по краю. Только негромко.

Ева хихикнула, постучала сухарем по потемневшему борту телеги. Ничего не произошло. Ева постучала еще раз.

– Не так, – попытался помочь ей Улисс, протянув руку, чтобы забрать хлеб. – Сейчас покажу…

– Я сама! – остановила его девочка и вновь постучала по дереву, но уже легче, призывно.

Мышонок недоверчиво высунулся наружу, принюхался. Осмотрелся, пробуя подвижным носом воздух, выбежал из своего убежища, схватил сухарик и юркнул обратно.

– А я хотела с ладони покормить, как ты, – чуть расстроено проговорила Ева.

– Ко мне он уже привык, – ответил Улисс, внутренне гордясь, что Лучик выделил его таким образом. – Я его давно приручаю.

Ева стряхнула с пальцев прилипшие крошки, убрала руки в карманы жилетки. Было видно, что она расстроилась, хоть и не хотела показывать этого.

– Ну и ладно, – сухо сказала девочка. – Подумаешь – мышонок. Вот у меня сиротки приручены, это да.

– Кто? – не понял Улисс.

– Сиротки, – повторила Ева, будто и так было понятно. – Наши бестии. Отчим их так называет.

Улисс не нашелся, чем парировать. Еще бы, как тут мерить какую-то мышь и настоящих чудовищ, с которыми не каждый взрослый справится?

– А как ты их приручила? – спросил он с нескрываемым интересом.

– Семейный секрет, – ответила Ева, словно хвостом махнула.

На ее тонких губах загуляла хитрая улыбка, она сделала несколько неторопливых шагов по импровизированной конюшне.

– Здесь живешь? – спросила, скосив взгляд на мальчика.

– Нет, – Улисс махнул в сторону дилижанса. – Я живу у Фока и Эммы.

– И как тебе у нас?

– Лучше, чем нигде. А тебе?

Ева странно отреагировала на вопрос – ее лицо на миг помрачнело.

– Наверное, тоже лучше, чем нигде.

– Ты тут с самого детства?

– Нет. Я – потомственная актриса «Мраморных балконов», главного имперского театра! – важно сказала Ева.

– А-а, – протянул мальчик. – Ясно.

На самом деле, он не понял причину такой гордости. В местах, где он родился, лицедейство не считалось хоть сколь благородным или уважаемым делом.

– И как она, столица? – спросил он, развивая беседу. – Красивая?

– Не знаю, – пожала острыми плечиками девочка. – Мама уехала из Аргаты еще до Грандфилдской битвы, я тогда только родилась. Потом мы чуть не погибли, но нас подобрал бродячий цирк. А потом мама встретила отчима. Это мне тогда года четыре было, не больше.

– Я думал, Малсун – твой отец.

– Нет, – хмыкнула Ева с таким нескрываемым отвращением, словно сама мысль об этом была ей противна.

Она замолчала, молчал и Улисс. Он много раз представлял себе этот разговор, но сейчас будто все вопросы и слова вылетели из головы. Наконец, не найдя ничего другого, представился, чуть поклонившись:

– А меня зовут Улисс.

– Улисс, – повторила девочка. – Это настоящее имя?

– Да, – хмыкнул мальчик. – Конечно, настоящее.

– Ну и дурак, что вот так всем подряд его говоришь.

– Я не всем подряд, – насупился от такой внезапной критики мальчик. – Сама дура.

Но Ева не обиделась, а лишь посмотрела на Улисса так, словно была ему старшей сестрой, которой сотый раз приходилось объяснять непутевому братцу очевидные вещи.

– Никогда не говори своё настоящее имя незнакомым людям, – наставительно произнесла девочка. – Иначе могут сглазить или проклятие наложить. А еще так демоны тебя смогут узнать и запомнить, а потом во сне явятся и тело твое наденут.

У мальчика холодок пробежал по спине.

– Но у меня личина, и вот оберег еще есть, – пробормотал он, касаясь груди, где под рубашкой висел подаренный матушкой камушек. – Этого мало?

Ева хмыкнула, ответила:

– Конечно, мало! Оберег у тебя, поди, простенький, одноразовый, от самых слабых паразитов. И маска не даст им тебя запомнить, они не смогут на тебя охотиться снова и снова. Но вот имя.

Она наклонилась вперед, словно хотела рассказать какой-то секрет, и действительно заговорила тихо, пугающе растягивая слова:

– Есть такие демоны, очень сильные и древние, которым нипочем любые обереги и амулеты. Они насылают дурные сны и сами приходят вместе с ними. И стоит им назвать твое настоящее имя…

Палец девушки ткнул Улисса в ключицу и тот отпрянул – в глазах девочки плясали какие-то потусторонние огоньки.

– Твоя душа сама побежит к ним, – кровожадная улыбка тронула бледные губы Евы. – И больше никогда-никогда не вернется.

Мальчик не выдержал, отскочил назад, хлопая себя по одежде, словно смахивая паутину. Следом несся заливистый смех юной артистки.

– Чё ты ржешь? – взвился Улисс. – Матушка говорила, что нельзя про такое после заката говорить!

– Бу! – Ева, веселясь, подняла над головой руки с растопыренными пальцами. – А я думала, ты смелый!

– Я – смелый! – с жаром выпалил Улисс. – Но про такое нельзя шутить!

– А я и не шутила, – девочка смахнула выступившую слезинку, произнесла извиняющийся тоном. – Честно, не хотела напугать.

– Хотела!

– Ну, хотела, – сдалась Ева, вновь улыбаясь. – Но про имена – правда, любой скажет. У нас, к примеру, у каждого сценическое имя, даже у хозяина.

И видя, что мальчик на самом деле обиделся, по-свойски хлопнула его по плечу, сказала:

– Ну, не дуйся! Хочешь, я тебе тоже имя придумаю?

Насупившийся Улисс покосился на нее, кивнул.

– Отлично! – девочка подпрыгнула, увлеченно закусив указательный палец. – Как тебе имя Эгнатий?

Улисс прыснул, не в силах сдержать смешок:

– У нашего соседа так жеребца звали.

– Да? Ладно. А вот – Караколла! Прямо как у настоящего циркача.

Мальчик про себя повторил имя, мотнул головой:

– Какое-то… Не моё.

Девочка попрыгала в другую сторону, размышляя вслух: