Нет, для побега нужна более веская причина, чем страх. И этой причиной могла быть Ева, которой он дал слово. Пусть бестиадор стращал всяческими карами, Улисс не собирался так просто сдаваться. Тем более, он плохо понимал, что имел в виду Малсун, говоря о «нечто большем».

Жаль только, что так и не удалось узнать о судьбе Лучика. Хотелось надеяться, что с ним все в порядке, и он скоро вернется.

Думать о том, что мышонок у бестиадора Улиссу не хотелось – он пока не знал как заполучить его обратно.

Привалившись боком к теплому сену, он сам не заметил, как задремал.

Проснулся Улисс оттого, что замерз и промок, его трясло будто в лихорадке, а одеревеневшие мышцы сжимали болезненные спазмы. Пытаясь сохранить хоть частицу тепла, мальчик подтянул колени к груди, пряча в них лицо, но тут до его слуха донеслись окружающие звуки.

Вокруг шумел и хлюпал сильный дождь, барабаня по провисшему пологу, и бросая в лицо холодную водяную пыль. За монотонным гулом ливня прятался другой звуковой фон, такой же несмолкаемый, но многоголосый, живой – шум множества людей, будто на дворе была не ночь, а базарный день. И если поначалу Улисс вслушивался, пытаясь понять, что же происходит, то следующие звуки буквально подбросили его вверх – сквозь шум, шелест и гул пробился болезненный скрежет часов на ратуши, отбивающих двенадцать раз.

Ева! Она вот-вот придет за ним!

Больше не раздумывая, Улисс набросил на голову и плечи отрез промасленной парусины, на негнущихся ногах попрыгал по лужам «до ветру». Мимолетом удивился почему его не разбудили к ужину. Впрочем, старик Фок мог сделать это из вредности, вполне решив, что Улисс где-то загулял, раз за весь день не появился ни возле дилижанса, ни у палатки Эммы.

Мальчик перелез через телегу, прошлепал через небольшой пятачок перед темными домами, и пристроился в узкой подворотне, развязав штаны и делая свое дело, разглядывая мокрый камень стены. И когда пришло время возвращаться назад, он застыл, позабыв и про дождь, и про холод.

Главный вход в лагерь горел огнями, будто площадь возле Храма Света в День Сотворения. Вот только сегодня никакого праздника не было, и темная толпа с факелами не походила на шумную веселую толпу, ожидающую Первой Вспышки. То были преимущественно местные в своих тяжелых рыбацких одеяниях, грубых платьях, кожаных жилетах, с черненными углем лицами, как делали многие южане, не принявшие Свет. У некоторых в руках были багры с металлическими наконечниками, топоры или короткие дубинки для глушения рыбы.

Но были среди горожан и вовсе странные люди, что держались особняком и будто чего-то ожидали. Их одежда не отличалась экзотичностью, но вот их головы вместе с лицами были полностью замотаны тканью, да так, что покрывали даже глаза, и становилось неясно как они что-то видят. Тем не менее, двигались эти люди вполне осознанно, словно могли видеть сквозь полосы темной рогожки.

Сперва Улисс не без основания подумал, что это столпотворение по их души – в некоторых дремучих поселках циркачей считали слугами темных сил. Впрочем, времена наступили такие, что и кажущиеся просвещенными горожане вполне могли поднять на вилы неудачливых артистов. Но приглядевшись, увидел среди серой массы долговязую фигуру Такито, так и не сменившего шутовской наряд.

– Грэй! – донесся со стороны лагеря голос Евы. – Ты здесь?

Девочка пришла не одна, ее спутники насторожили и смутили Улисса.

– Да, это тот самый пацан, – констатировал господин Бахман, что совсем недавно предлагал мальчику золотую монету. – Вы все еще уверены, что этот задохлик нам нужен?

– Ты не смог ни купить, ни запугать этого «задохлика», милый братик, – женщина, названная ранее Кэллой, подалась вперед, рассматривая Улисса будто диковинную вещицу. – И да, он нам нужен.

Эти двое действительно казались родственниками, это читалось в манерах, да и носили они одинаковые лакированные личины, явно созданные одни мастером.

– Не хотелось бы, чтобы исход дела зависел от какого-то сопляка, – пробурчал господин Бахман. – Я и так слишком многим рискую, находясь здесь.

– Беспокоиться не о чем, – уверенным голосом заверил его хозяин цирка. – Я ручаюсь за Грэя.

Гериус Брюмондор был закутан в плотный серый плащ и его глаза жутковато поблескивали из-под низкого капюшона.

От такого неожиданного внимания к собственной персоне и от личного присутствия хозяина цирка Улиссу сделалось не по себе. В поисках поддержки он посмотрел на Еву.

Девочка прятала тонкие руки в широких рукавах легкой курточки и была погружена в свои мысли. Почувствовав взгляд мальчика, подняла худое лицо и чуть заметно улыбнулась.

У Улисса перехватило дыхание – в зрачках Евы клубилась чернота.

– Ты обещал, – словно предвосхищая страх мальчика чуть слышно проговорила Ева.

В ее голосе слышалась не просьба – мольба.

– Делайте что хотите, – господин Бахман демонстративно захлопнул полы плаща. – У нас еще осталось дарийское?

– Выпьем позже, – женщина повела изящными пальцами в тонких перчатках, словно закрывая тему. – Пора выходить.

Улисс все еще не понимал, что именно от него хотят, и доктор Брю заметил его растерянность.

– Грэй, – обратился он к молодому конюху, положив руку тому на плечо. – Или лучше «Улисс»?

– Грэй! – ответ вырвался слишком поспешно, будто мальчик запоздало решил защитить свое имя, которое уже и так было всем известно.

– Хорошо, Грэй, – хозяин чуть сжал пальцы, привлекая все внимание к себе. – Прежде ты должен знать, что я создавал «кочевников» долгие годы, и здесь нет чужих или случайных людей. И то, что именно ты оказался среди нас, видится мне определенным знаком. Тебе нравится быть частью нашей семьи, мальчик?

Улисс кивнул.

– Мне известна твоя историю, – продолжил Брюмондор. – Известно, почему той ночью ты оказался на пути каравана. И уже здесь я вижу твое рвение в работе, вижу преданность и смелость. Даже знаю о том, что ты подумывал нас покинуть.

Мальчик вздрогнул, будто его поймали с поличным, бросил быстрый взгляд на Еву. Неужели проболталась? Но зачем?

Хозяин цирка продолжил, и в его голосе не было осуждения или насмешки:

– Впрочем, ты – свободный человек, можешь поступать, как считаешь нужным. Если решишь уйти – в спину никто дурного слова не скажет. Однако, прежде я озвучу тебе альтернативу.

Гериус убрал руку, будто не желая более давить на Улисса. Сказал:

– Мне уже давно требуется камердинер и ассистент. Кого-то со стороны я брать не собираюсь, а внутри труппы выбор не велик. С учетом всех достоинств, я бы хотел предложить это место тебе.

Кэлла удивленно хмыкнула. Взлетел и тут же опустился взгляд Евы.

Улисс стоял, как вкопанный. Слова доктора Брю буквально выбили из него дух.

– Думаю, ты и сам понимаешь, – как ни в чем не бывало, продолжил Гариус. – Что верное дело куда надежнее золотого за пазухой. Так?

Улисс лишь кивнул – доктор Брю говорил так складно, что все сразу же становилось ясно и понятно. А если бы не пара моментов, то и на предложение готов ответ!

– Только не нужно давать ответ прямо сейчас, – словно прочитав мысли, сказал Гериеус. – Прежде сделай для меня одолжение – проводи нашу маленькую звездочку Еву куда скажут, а после верни в лагерь. За это время как раз все обдумаешь и примешь решение. Утром наши пути либо навсегда разойдутся, либо ты станешь работать на меня.

– Утром? – удивленно воскликнул Улисс.

– Утром. После этой ночи больше ничего не останется прежним.

Из складок плаща Брюмондора показалась ладонь – узкая, покрытая странными нитями шрамов на тыльной стороне. Он спросил без тени иронии:

– Договор, по-мужски?

Это очень подкупало. И пусть Улисс все равно уже пообещал Еве сопроводить ее, он протянул руку и ответил на рукопожатие со всем возможным достоинством, подчеркивая важность момента.

– Договор.

– Это так мило, – с кислой иронией прокомментировала Кэлла. – Однако, осмелюсь вас поторопить, эмиссар – я ощущаю нарастающее напряжение толпы. Еще чуть-чуть, и всё начнет выходить из-под контроля.

Брюмондор, которого женщина назвала непонятным словом «эмиссар», поднял голову, прислушиваясь, потом успокоил:

– Время есть.

И обратился к Улиссу:

– Теперь слушай и запоминай. Это очень важно!

* * *

Под ногами хлюпали лужи, влажно похрустывал крупный морской песок, нанесенный с побережья свистящими ветрами. Шелестел промозглый дождь, скатываясь по старым черепичным крышам и булькая в желобах.

Но ни свист, ни хруст, ни шелест не могли заглушить глухое, пока еще еле слышимое ворчание в черных городских кишках, отзывающееся эхом в подворотнях и вытекающее огненными змеями на площади. Голос этой пугающей стихии вызывал в сознании самые мрачные ассоциации, заставлял нервно оглядываться и ускорять шаг.

Порыв ветра с пронзительным скрипом покачнул ржавый флюгер где-то над головой, и дернувшийся от неожиданности Улисс чуть не упал, споткнувшись о выступающий из мостовой камень.

– Если тебе так страшно – иди обратно, я сама дойду, – с непонятным раздражением проговорила Ева.

Девочка походила на мокрого птенца, худого и голенастого. Ее волосы длинными стрелками прилипли к лицу и шее, короткая курточка не защищала от ветра и дождя. Сколько бы раз Улисс не предлагал ей свой плащ, Ева неизменно отказывалась, заверяя, что с ней «ничего не случится».