Но что если он будет осторожен? Если не будет говорить своего настоящего имени, найдет новую одежду? Через год-полтора о нем все забудут, и тогда можно не бояться гончих псов церкви.

А даже если его и поймают, то не будут же наказывать невинного? Ведь он ничего такого не делал! Он даже ничего не знал, просто выполнял чужую просьбу!

Улисс так ухватился за эту спасительную мысль, что чуть было не поверил сам себе. Потом всё же вернулся с небес на землю, с горечью покачал головой – когда это законникам было дело до правды? Каждому известно какие у них методы, и что в руках «белых капюшонов» даже невинные признаются в чем угодно.

Улисс убрал руки от лица, втянул носом холодный ночной воздух. Попытался успокоиться, очистить разум. Небо на востоке начинало светлеть, но сна не было ни в одном глазу.

Усмехнулся невесело – какой уж тут сон, тут разума бы не лишиться.

Обернулся в сторону лагеря. Темные горбы дилижансов и телег жались к черному массиву центрального шатра, и в противовес беснующемуся и пылающему городу стоянка «кочевников» казалась островом спокойствия и стабильности.

Вспомнился разговор с Брюмондором. Какими бы страшными не были слова хозяина цирка, нельзя не признать, что он был честен. Это подкупало, еще никто из взрослых не говорил с Улиссом как с равным. Почему бы не принять его предложение? Может, это действительно единственный стоящий выход? Стать одним из труппы, получить постоянный кров и стол, обучиться премудростям профессии? А то, что они «темные»… В конце-концов, что Улисс вообще про это знает? А судя по увиденному этой ночью, они достаточно сильны и влиятельны, ничем не хуже тех лихих бандитских компаний, что промышляли в крупных городах и лесах, и класть хотели на провинциальных гардов и имперских легионеров. Раз уж весь мир катится в пропасть, не стоит ли в такое время держаться именно таких ребят?

Свет Единый, как же всё стремительно, как не вовремя!

– Эй, – окликнул его тихий знакомый голос.

Улисс натянул на голову влажный и холодный мешок, поправил прорези для глаз и обернулся, раздраженно спрашивая:

– Чего тебе, Багр?

Крепко сбитая фигура Багра появилась в поле зрения. Тот что-то прятал в сложенных ладонях.

– Тут вот… Ева попросила тебе отдать.

– Ева? – Улисс торопливо спрыгнул с телеги и подскочил к мальчику. – С ней все в порядке? Она жива?

На него смотрело застывшее лицо клоуна – сценическая маска акробата с фальшивой улыбкой.

Багр несмело пожал плечами, ответил осторожно:

– Не знаю. А что с ней?

Улисс миг сверлил его взглядом:

– Так ты ее не видел?

– Нет, со вчерашнего вечера.

– Но ты сказал…, – Улисс не договорил, потом заметил сложенные лодочкой ладони акробата. – Что там?

– Вот.

Толстые, покрытые мозолями пальцы разошлись и изнутри выскочил маленький серый зверек.

– Ой! – Багр ловко поймал мышонка. – Щекотно!

– Лучик! – радостно воскликнул Улисс, принимая мягкое тельце в ладони, ощущая часто-часто стучащее сердце под тонкой кожей.

Мышонок предпринял несколько попыток сбежать, но потом затих, принюхиваясь сквозь сомкнутые пальцы.

– Ева мне дала его вечером, – охотно принялся рассказывать младший Пардус. – Велела передать тебе, мол, сама не может. Но я уснул, проспал. А когда начал искать, вы все куда-то ушли.

Улисс слушал его вполуха, рассматривая зверька. Тот беззаботно грыз предложенный кусочек сухаря.

– Но я ответственный, – Багр с трудом выговорил длинное слово. – Я ждал. Теперь вот, отдаю.

Улисс благодарно кивнул, спросил:

– Ева что-то еще говорила?

– Неа, – развел мускулистыми руками акробат. – Только чтобы передал тебе мыша. И еще сказала, что ей жаль, что пришлось сказать тебе неправду.

Улисс удивленно посмотрел на собеседника, потом аккуратно погладил грызуна между ушей.

Где-то далеко бесновались люди без лиц, прыгая вокруг горящего храма. Где-то звенела сталь и раздавались крики боли и отчаяния, где-то хрипели в агонии, где-то победно хохотали и ухали.

Где-то бежал в неизвестность мальчик из дома на холме, спотыкаясь и раздирая руки в кровь.

Где-то Брюмондор собирался творить новую историю.

Где-то боролась за жизнь Ева.

Все они словно находились за каким-то невидимым и непроницаемым барьером, за которым вдруг остановилось само время. И казалось, стоило Улиссу принять какое-то решение, сделать шаг, как этот барьер со звоном лопнет, обрушив на голову мальчика все тягости и невзгоды.

Но пока этого не случилось, и Улисс сидел затаив дыхание на пороге рассвета.

Замерший, голодный, напуганный.

С серым мышонком в руках.

– Ева сказала, что ты хочешь уйти, – вдруг подал голос Багр. – Это правда?

Улисс вздрогнул, совсем позабыв про него. Ответил тихо:

– Пока не знаю.

Он смотрел на мышонка в своих ладонях. Тот был с помятой шерсткой, с поломанными усами и блестящими глазками-бусинками.

С белым пятнышком между лопаток.

Милое маленькое существо, желающее свободы, но смирившееся с непреодолимой силой, с которой не могло бороться. Или не хотело, уверовав в то, что руки, дающие ей сухарик и тепло, не причинят вреда.

Вот только это был не Лучик, у Лучика не было никакого пятнышка на спине.

Мышонок сунул в рот последнюю крошку и принялся умываться, усевшись поудобнее.

Улисс осторожно накрыл его ладонью, защищая от злого утреннего ветра. Посмотрел на наливающийся алым горизонт. Сказал, обращаясь к неумолимо ползущему на небосвод светилу:

– А ведь она меня предупреждала.

5. Максимилиан Авигнис

5. Максимилиан Авигнис

Старый маяк гудел и трещал, подставляя истерзанный северными ветрами бок хлестким ударам холодного ливня. Он казался кораблем, попавшим в шторм, и лишь глухое упрямство не давало ему поддаться порывам ветра, перевернуться и затонуть. Жалобно дребезжали мутные стекла в покосившихся окошках, пропуская наружу свет раскаленного «солнечного» камня, что почти с осязаемым шипением раздвигал подступающую со всех сторон тьму.

Только тьма больше не боялась света старого, почти выдохшегося камня, она безнаказанно вползала внутрь, заглядывала в окна, изучала черными щупальцами комнаты и коридоры.

Тьма искала Максимилиана.

Это была уже третья Бродячая Гроза, которую Максимилиан переживал в своем невольном убежище. Уже третий раз черная небесная опухоль накатывала из Лунных Пустошей на заброшенный имперский бастион, заливая окрестности Ноиранта холодным маслянистым ливнем, от которого почва превращалась в липкую смолу, безжизненную и ядовитую. Прежде Гроза пригоняла чумное поветрие, суховей, в котором слышались голоса давно умерших людей, сгинувших где-то за Серпом. Этот шепчущий ветер, который ни с чем не перепутать, предвосхищал надвигающееся безумие. Безумие и Грозу, что убивали одинаково медленно и страшно.

С нижнего этажа башни раздался протяжный нечеловеческий крик. Максимилиан вторил ему, не имея больше сил сдерживаться. Сильнее сдавил пульсирующую от боли голову, готовую развалиться на куски. Червяком извивался на тонком травяном матрасе, влажном от пота и слез.

Максимилиан точно знал, что тьма ищет его, он ощущал ее дыхание на своем затылке. Видел тех, кто в ней обитал.

Запертое внизу существо выло и царапало стены, выкрикивая имена старых богов, проклиная и умоляя вернуться старого хозяина.

Под утро Максимилиан свалился без сил, слушая недовольный рокот уползающей стихии. На горизонте ослепительные вспышки подсвечивали затянутое тучами небо, кривой отрез далеких гор и еле заметные в сизой дымке гигантские фигуры, не то миражи далеких миров, не то бредущих по Пустошам чудовищ.

Сновидений не было, лишь похожий на смерть миг пустоты, незаметно сожравший несколько часов. Голова больше не раскалывалась, но походила на свинцовый шар, заполненный шумом и звоном. Никуда не делась и тянущая боль под лопаткой, где все еще под кожей таился духокамень капитана Равса.

Максимилиан поднялся, сгреб с подоконника помятую жестяную кружку, зачерпнул из маленькой бочки воды и с жадностью выпил, чувствуя, как тонкие струйки скатываются по подбородку за ворот. Вытер рот дырявым, но чистым полотенцем, вновь наполнил кружку, но уже разбавленным вином из позеленевшего медного кувшина. Пошатываясь, но с каждым шагом все увереннее, направился к выходу из своей каморки.

На лестнице – черной каменной спирали, тянущейся от продуваемого ветрами купола к массивному подножию башни – пахло сыростью и горелым фитильным маслом. Эхо старательно повторяло стук каблуков и шарканье ботинок, пока Максимилиан спускался на площадку ниже. Остановившись перед узкой дверью на массивных петлях, мальчик осторожно заглянул в маленькое, закрытое кованным перекрестием оконце.

Тьма по ту сторону зашевелилась, подалась ближе, сформировалась в сгорбленную фигуру. Блеснули покрасневшие глаза.

Максимилиан с трудом отбросил щербатый засов, потянул дверь на себя. Отступил, выпуская наружу скособоченного мужчину, некогда, должно быть, высокого и статного, а ныне – будто переломленного пополам, раздавленного, а после склеенного небрежно и криво. В правой части груди даже сквозь плотные одежды угадывалась вмятина, словно от удара боевого молота, правая рука была заметно тоньше левой и двигалась заметно хуже. Лицо мужчины будто оплыло на сторону, сползшая бровь почти закрыла глаз, а челюсть бугрилась уродливыми шрамами. Из-за всего этого сложно было сказать о возрасте мужчины, к тому же в длинных усах хватало седых нитей, но измученные глаза, тем не менее, выглядели на удивление молодо, в них еще не угасли живые искры.