Максимилиан не знал чему удивляться больше – тому, что простой солдат смог попасть в гвардию Тригмагистрата, куда был заказан путь многим достойным высокородным, или тому, что Джайна приняли в один из «самоцветных» отрядов, команду искателей драгоценных камней, чьи походы в Пустоши были окутаны притягательной романтикой и всевозможными слухами.

Взволнованный, мальчик попросил рассказать обо всём. И был поражен неприятной разницей между книжными историями и реальностью.

Самые лучшие искатели самоцветов видят не только сам камень, но и его иные формы, его «ростки» в иных мирах, истинный цвет, а также потенциал и крепость. Они видят его «свечение», которое не укрыть ни травой, ни тенями, ни землей, ни даже скальной породой.

Для этого мало обычного человеческого зрения, здесь нужны особые навыки, путь к которым тернист и долог. Подобному обучали в некоторых церковных орденах – к примеру, где готовили гемщиков-ювелиров, изготавливающих амулеты и обереги. Что-то подобное с помощью отваров и заговоров практиковал язычник Анук из команды Равса.

Но что делать, если нет времени для долгой подготовки? Что делать, если таких специалистов нужно много?

Ответ оказался прост и до мурашек ужасен – нужно дополнить зрение человека чужими глазами, которые смогут увидеть и «сияние» самоцветов, и «ростки» в иных мирах, и истинный цвет камней.

Нужен был человек, зараженный иной сущностью – одержимый.

При этих словах у Максимилиана по спине пробежали мурашки. Он взирал на смотрителя и боялся услышать продолжение, шепча одними губами молитвы Свету Единому.

Джайн говорил дальше, и его голос звучал спокойно и буднично.

Да, нужны были одержимые. Но не обычные, не те несчастные, пожираемые изнутри паразитами, с каждым днем все меньше напоминающие людей и потому абсолютно неуправляемые. Нет, для службы Тригмагистрату требовались арканы – те, в чьи тела вшивали духокамни с демонами внутри, и которые могли прибегать к способностям не опасаясь подвергнуться враждебному влиянию темных сущностей.

Обычно мало кто из детей Света добровольно желал превращаться в сосуд для проклятой твари, потому подобную работу в первую очередь предлагали нищим и преступникам. В исключительных случаях – легионерам из числа иноверцев.

Случай был исключительным, и Джайн стал арканом.

– Я ходил за маяки двадцать семь раз, – смотритель помешал кочергой угли в очаге. – Это очень много, почти рекорд. Наш отряд был самым удачливым, мы всегда возвращались с хорошим «уловом». Нас даже Тахон Реймарус хвалил, приказал выделить капитанские квартиры в преторианском крыле. Ох, мальчик, знал бы ты какие там термы!

Чтобы добыть самые лучшие «самоцветы» отряду приходилось уходить все дальше и дальше вглубь Лунных Пустошей. Рассказ смотрителя не отличался красочностью образов, но Максимилиан живо представлял себе брошенные замки и деревни, в которых копошилась странная чужая жизнь, невозможные узлы пространств с перекрученными небесами, толпы бродячих тварей, слепленных из плоти мертвецов. Отряд Джайна доходил даже до столицы, до мерцающих стен застрявшей между мирами Аргаты. Видели Ашу, госпожу-паучиху, видели и отвратительного Пиротея, гигантского моллюска с сотней щупалец, что перемещался, будто катящаяся отрубленная голова с прядями мокрых склизких волос.

Джайн видел много чего, но говорил о том вскользь, словно боясь потревожить кошмарные воспоминания. Ведь взамен самоцветов Пустоши забирали свою плату, и она была воистину ужасной.

За время своей службы Джайн трижды менял менторов, чей разум не вынес навязчивых голосов, постоянно звучащих в голове. Один раз отряд пришлось набирать заново – из похода вернулись лишь Джайн и полубезумный гостальер, видящий вокруг погибших товарищей. Кого-то убивали чудовища, кого-то неведомые болезни, а кто-то завершил жизнь самостоятельно, не имея больше сил сопротивляться и бороться. Пустоши никого не щадили, с каждого спрашивали сполна.

– Меня сюда тоже привел один отряд, – признался Максимилиан. – Они тоже все погибли.

Джайн спросил имена, мальчик назвал несколько. Смотритель лишь покачал головой: «Не слышал о таких».

– Что было дальше? – Максимилиан склонил голову на бок.

– Во время моего последнего похода кое-что случилось, – вздохнув, продолжил Джайн, задумчиво почесывая левое плечо. – Орб – духокамень между моими лопатками, по какой-то причине треснул, и демон начал медленно травить меня, словно присосавшаяся к ране пиявка. Я не сразу заметил изменения, а ментор был так вымотан, что несколько дней не проверял меня.

Здесь рассказ внезапно споткнулся, после чего голос смотрителя зазвучал чуть иначе, словно речь касалась чего-то запретного, постыдного.

– Ночами я начал испытывать странное удовольствие, почти такое же, как от соития с женщиной. Тело мое словно превращалось в масло, вытекало из одежды и растекалось тонкой пленкой по земле. Это было так сладко, так умиротворяюще. Больше не было ни жажды, ни голода, ни боли, ни страха…

Он вдруг вновь замолчал, бросил быстрый взгляд на Максимилиана. Продолжил торопливо и раздраженно:

– Нам повезло, что это был не самый сильный демон, он не успел или не захотел полностью завладеть мной. Ментор смог вовремя распознать угрозу, успел вынуть камень и провести обряд изгнания. Но на том служба моя окончилась. Я получил ветеранский кинжал, кошелек серебра и право выбрать место для дома.

– Но как вы оказались здесь? – удивленно поднял брови Максимилиан.

– Воспользовался своим правом, – сухо отрезал Джайн, внезапно потерявший интерес к беседе. – Допивай вино, мальчик, пора спать.

* * *

Нельзя жить возле Пустошей, это знал каждый ребенок. Куда безопаснее поселиться возле источающей миазмы моровой ямы или в глубокой чаще, полной голодных зверей. Но порой такое соседство дарило неожиданные и приятные картины, вряд ли доступные в остальном мире.

Над головой, от края до края, протянулась ослепительно яркая полоса шириной в четверть неба. Сквозь наворачивающиеся на глазах слезы можно разглядеть глубокую синеву, по которой разливалось сияющее марево от нестерпимо белоснежного небесного шара.

Иллюзия держалась недолго, поблекла и пропала как прочие. Эту Джайн назвал «Истинным небом», сказал, что когда-то так было всегда, до того времени, как пепел и дым с Мертвого материка затянули небосвод.

Смотритель вообще многое знал про былые времена, но еще больше мог рассказать про верования различных язычников, про обряды и культуру. Максимилиан, воспитанный в жестких духовных традициях, поначалу избегал подобных разговоров – отец всегда поучал, что даже «терпимые иноверцы» глубоко в душе желают церкви Света Единого погибель.

Но общение с Ануком разожгло в нем жгучее любопытство, чего он страшился и стыдился, но поделать с собой ничего не мог. И потому исподволь, как бы невзначай принялся расспрашивать Джайна.

– Знаешь почему наги и саалы называют себя «полыми»? – спросил как-то смотритель. – Они верят, что наш мир в своём изначальном естестве лишен души, что он – лишь материальная часть единого творения. И нужно душу заслужить, наполняя ее каждый день делами и помыслами, тогда к концу жизни есть шанс обрести бессмертие. Но порой в этой пустоте может поселиться уло, бесплотное существо из мира духов.

– Демон? – Максимилиан попытался найти аналогии в собственных знаниях.

Джайн, хитро усмехнулся:

– Не совсем. Наги и саалы верят, что уло бывают не только плохие, но и хорошие. Если плохой уло поселится в озере, то озеро становится гиблым, если в зверя, то тот превращается в одержимого убийцу. А вот если хороший, то и земля плодоносит, и ветер удачу приносит, и человек лекарем становится, руками боль снимает. Некоторые шаманы, ульины, специально призывают уло, например, чтобы увидеть будущее, поговорить с умершим, или чтобы наслать порчу. Но это очень опасно, неизвестно какой именно уло может придти по тропе между мирами. Но даже если он будет хорошим, то его присутствие все равно плохо для человека, начинает разрушаться его собственная душа.

– То есть, они всё равно паразиты, – подвел итог Максимилиан. – Демоны и лярсы, пожирающие Свет.

Было видно, что смотритель желал возразить, но передумал, сдавшись:

– Ну, пусть будет так.

И потом несколько дней не хотел больше ничего рассказывать.

Неужели он так и остался иноверцем? Неужели за время службы в легионе не убедился, что только под знаменами Света есть правда и истина?

Размышляя так, Максимилиан шагал к угольному чулану, болтая двумя треснутыми деревянными ведрами. Впереди покачивалась спина смотрителя, закинувшего на плечо старую лопату.

На ветру покачивались «ловцы душ», обереги тихо постукивали друг о друга пожелтевшими птичьими косточками. Чуть в стороне белел «молчаливый страж» – заговоренный белый камень, перетянутый тонкими кожаными ремешками. Тут и там темнели собранные в пучки травы, пирамидки из камушков и нацарапанные на обломках стен символы.

Джайн очень хорошо защищал свою обитель, не скупился на серебро и соль, каждый день обновлял защитные знаки, проверял амулеты. Насколько Максимилиан мог заметить, бывший легионер не чурался и языческими ритуалами, что вряд ли одобрили бы служители Света. С другой стороны он понимал, что в этом месте защиты много не бывает. И раз даже в отряде капитана Равса полагались на иноверца Анука, то чем хуже служитель «солнечного» маяка, находящийся на службе у самого Тригмагистрата?