Помнил – и очень хотел бы думать, что это лишь видения горячечного бреда – странные линии и изломы вокруг, полупрозрачные, мерцающие, будто рисунки на мутном зеркале, уходящие в пустоту коридоры, свисающие сверху извивающиеся нити и светящиеся образы за пределами окружающего пространства. И фигуру, кривую и сгорбленную, раскачивающуюся и вздымающую руки. Слышал серебряный перезвон маленьких колокольчиков, шёпот, горловой скрежет. Задыхался от дымящихся листьев, тлеющих в изголовье, тщетно пытался уклониться от горячих капель чужой крови, падающих на лицо.

«Рэ-кис! Рэ-кис!» – рычало страшное существо с безумными глазами. – «Рэ-кис, ал-кта!»

А потом пришел кто-то еще, огромный, больше комнаты, больше маяка и всего мира. Пришел и погасил в голове свет.

* * *

Сухой скрип, похожий на короткий старческий смешок, повторялся раз за разом с завидной регулярностью. Над головой покачивалось серое небо, на котором изредка светились яркие звездочки, они тоже покачивались, ослепляя острым светом. Пахло сеном и старой тяжелой тканью, сквозь гул и звон в ушах прорывались незнакомые голоса. Но главное – боль, она притупилась, залезла куда-то глубоко и подтачивала плоть словно червь яблоко. Но не было больше ярких приступов, не было судорог и адского жжения в спине и голове. Боль всё еще была здесь, но ныла как больной зуб, а подобное можно было перетерпеть. И даже отвлечься, чтобы поспать.

И Максимилиан спал, проваливаясь в черноту без сновидений. Когда просыпался, то ощущал себя отдохнувшим, пусть и сильно разобранным на части. Его изредка кто-то поил из деревянной кружки, он ощущал зубами фактуру и плотность. В другое время он нашел бы воду невкусной, слишком теплой и затхлой, но сейчас она казалась сладким медом, успокаивала и снимала жар.

Однажды он проснулся и понял, что накопил достаточно сил чтобы осмотреться, понять, где он и что происходит.

Это была крытая телега, заполненная каким-то тряпьем и мешками с чем-то мягким. Она не выглядела новым, одно колесо скрипело при движении, а полог над головой местами прохудился до дыр. Тем не менее в остальном телега была ухоженной, некоторые доски аккуратно заменены и даже обработаны едкой смолой от насекомых.

Мальчик приподнялся на локтях, посмотрел вдоль тела, туда, где колыхались крылья занавеси и было видно часть окружающего мира.

Он увидел мерно покачивающуюся голову лошади, серой, с кожаными шорами на глазах. За ней мелькала шапка возничего, сидящего на козлах идущего за телегой дилижанса. За его плечом поблескивала серебристым наконечником длинная рогатина.

– Очнулся? – раздалось за спиной мужской голос.

Максимилиан поспешно повернулся, извернув шею, выдавил что-то вроде: «Свет вам!».

На человеке был скрывающий его с головой до ног балахон из грубых веревок, переплетающихся во множественные узоры, среди которых угадывались элементы «ловца душ», «лабиринта снов», «ложного странника» и прочих оберегов. Под веревками проглядывали войлочный жилет, худая морщинистая шея и пронзительные глаза, поблескивающие сквозь ворсистую паутину.

– Хорошо, что не сдох, – дернул подбородком мужчина. – С дохляком в город не пустили бы.

– В город? – переспросил Максимилиан.

Ему показалось, что он еле прошептал, настолько голос был слаб, однако его услышали.

– В город – в Ноирант, да хранит Свет его стены. А ты куда хотел? На Пряничные острова?

Мужчина закудахтал, и мальчик не сразу понял, что тот смеется.

– Вот насмешил, – откашлявшись изрек незнакомец. – Тебя звать то как? А то папаша твой не сказал, бережется духов.

У Максимилиана в голове все смешалось, он с трудом понимал что происходит.

Какой папаша? Какие острова?

– Да ладно, помолчи пока, – махнул рукой мужчина. – Вижу, слаб еще. Пить хочешь?

Мальчик кивнул.

– Ща с бурдюка нацежу, – пообещал незнакомец. – А меня Рисом кличут, обращайся.

И добавил, будто прочитав мысли юного Авигниса.

– Ты в караване господина Абади. Завтра к полудню будем в Ноиранте, как твой папаша и хотел.

Он помахал в воздухе серебряной монетой с имперской чеканкой.

– За всё уплочено, мы слово держим.

* * *

Время тянулось бесконечным пейзажем в прорехах полога, а единственным метрономом служил раздражающих скрип старого колеса. Караван двигался без остановок, с профессиональным равнодушием поглощая расстояние, но он с тем же успехом мог двигаться по кругу – взгляд постоянно натыкался на полосатые стены черно-серых скал да пологие холмы, покрытые редкой травой. Иногда мелькал кривой подлесок, от которого несло болотом, но вскоре тощие деревца вновь сменял холодный камень.

Состояние Максимилиана соответствовало, ему нездоровилось и подташнивало, а этот писклявый скрип хотелось вырвать из головы как больной зуб!

Но мальчик пытался себя успокоить, пытался подбодрить мыслями о скором избавлении от проклятого духокамня, который, казалось, уже прожег в спине дыру размером тарелку, что сможет наконец выполнить слово, данное капитану Равсу. Убеждал себя в том, что произошедшее с ним, несмотря на боль и страдания, не самый худший исход, ведь он все еще жив. А значит, его ведет само провидение, его поддерживает Свет Единый, что освещает путь не глазам, но сердцу.

От таких мыслей Максимилиану стало чуть легче. Он даже попытался сесть, но смог лишь приподняться на локтях, борясь в с подступившим головокружением.

– Чаво? Пить? – тут же откликнулся Рис, сидящий на козлах у мальчика за спиной. – Али отлить? Ежели второе, то мочись прям под себя, все одно солому на привале менять.

– Будет привал? – спросил Максимилиан, поворачивая голову на звук.

– А как же! Караван ночами не ходит, да и коням надобно отдохнуть по прохладе. Утром мимо Сухого Бельма ехать, там не остановишься ужо.

– Господин Рис, а что вам Джайн сказал? Куда вы меня довезете?

– Кто? – не понял возница.

– Смотритель… Отец мой, – поправился Максимилиан, ощущая, как фальшиво звучат его слова. – Что он сказал?

Рис коротко фыркнул, шмыгнул носом.

– Я почем знаю? Он с главным говорил, я такие разговоры слушать не приучен. Знаю токмо, что батя твой мужик с бычьими яйцами. Это ж чего удумал – в такой туман на старый тракт выйти! Сколько он там стоял не ведомо, но нас встретил чуть не в сумерках. Наши сначала подумали, что дорогу туманник преградил, чуть из арбалетов не постреляли. А потом увидали – мужик с факелами. Хоть и страшный, что моя жизнь, однако живой.

Максимилиан слушал затаив дыхание, он ушам своим не верил.

– Потом господин Абади вышел, они с батей твоим ручкались, значит – знакомцы, – продолжил рассказ Рис. – Взял двоих покрепче и к маяку ушли. Потом тебя принесли, в ткань как в саван закрученного. Фар-Абади указал ко мне положить, дал задаток за заботу. А я видел – батя твой два куля серебра отсыпал, монетами и оберегами разными. Видать, не торговался, сразу цену закрыл, без разговоров.

Рис заерзал на месте, меняя положение тела. Цокнул языком, подгоняя лошадь.

– Почему он сам не поехал? – больше у себя, чем у возничего спросил Максимилиан.

– Я его более не видал, – откликнулся Рис. – Слышь, малой, а чаво с ним случимши? Глазища как у зверя, а вид будто конями топтали. С детства калечный, али што?

Максимилиан не ответил, внутренне закипая. Что ж получается, Джайн отдал за него все свое серебро? И то, что осталось от «ветеранских» сбережений, и то, из которого делал свои многочисленные обереги? Неужели эти алчные торгаши запросили такую огромную сумму за спасение мальчика? Да как вообще можно брать плату за подобное, да еще и со смотрителя «солнечного» маяка?

Подобное вероломство людей, про которых Джайн говорил как про друзей, настолько повергла Максимилиана в праведное возмущение, что до самого привала он больше не разговаривал с Рисом, хотя тот время от времени что-то спрашивал, видимо, изнывая от скуки.

Для ночевки караван расположился у старой придорожной конюшни. Разожгли костры, сотворили защитный круг, выставили охрану. Рис принес ужин – мясную похлебку с хорошим куском конины, краюху хлеба и яблоко. Максимилиан отказываться не стал, да и аромат от густой жижи тянулся настолько заманчивый, что желудок требовательно заурчал.

Что ж, оттого что ему противны эти люди, морить себя голодом? А силы понадобятся, он должен передать послание капитана Равса. Жаль только, что камень не донес.

Жизнь внутри каравана подчинялась жестким правилам, и потому после ужина не было никаких посиделок у костров, игр в кости или дружеских попоек. До мальчика доносились лишь тихие разговоры, шумное фырканье распряженных коней и скрип раскрытых бортов повозок. Через пару часов и того стихло, лишь время от времени мимо проходил стражник, постукивая колотушкой.

Максимилиан некоторое время ворочался, перебирая одни и те же мысли. Вспоминал то Джайна, то Равса, то родителей. Размышлял, что именно скажет в Башне Тригмагистрата, предположил, как будет искать Андреаса Исидора.

Наконец, пригревшись под шерстяным одеялом, уснул глубоким сытным сном.

* * *

Окраины Ноиранта появились неожиданно и разом. Только что по бортам телеги скреблись ветки разросшегося орешника, а вот уже в обе стороны от дороги простерлись заброшенные поля с приземистыми крестьянскими домиками из обтесанного камня. Цокали копыта по редким булыжникам старой имперской дороги, слабый свет пробивался сквозь решетчатые крылья проплывающей мимо мельницы. Тут и там черными крестами возвышались «воющие пугала» с ребрами камышовых трубок. Пойманный ветер выдувал протяжные и скорбные мелодии, призванные отогнать злых духов.