– Я все думаю, как ты смог выпить нагскую «жидкую душу» и остаться в живых? – вдруг спросил смотритель. – Ведь ты не проходил обряд по умерщвлению. Или ты уже умирал когда-то, мальчик?

Максимилиан лишь развел руками. Он и сам был бы рад найти объяснение.

Возле тяжелой двери угольного погреба Джайн остановился и принялся внимательно рассматривать нанизанные на тонкую бечевку пустые куриные скорлупки.

– Что-то не так? – спросил подошедший Максимилиан.

– Здесь всегда что-то не так, – проговорил в усы смотритель, опуская оберег и пытливо оглядываясь. – А я вижу, что с прошлого раза ничего не изменилось.

Мальчик вслед за мужчиной осмотрелся. От резкого движения у него прострелило в затылке, он сдержанно застонал, опустив голову.

– Опять приступ? – спросил Джайн.

– Нет, – выдохнул мальчик, морщась от тянущей вдоль позвоночника боли. – Сейчас пройдет.

– Вернемся – сделаю тебе отвар, – сказал смотритель, словно сам себе поставил задачу. – Оставляй ведра и иди в дом, я сам все сделаю.

– Нет, я помогу, – Максимилиан силой воли выпрямился, открыл глаза. – Уже почти всё.

Боль действительно ушла под кожу, затаилась в глубине проклятого камня, лишь неприятно зудели шея и плечи.

Он даже улыбнулся, но Джайн все равно этого не увидел под намотанным на лицо платком.

Мужчина не стал настаивать, еще раз посмотрел по сторонам, отставил лопату и с трудом отодвинул широкую дверь погреба. Изнутри вылетел клуб пыли, оседая на сапогах, стало видно небольшое помещение с горой угля у стенки. Серый уличный свет оставлял по углам тени, из-за осевшей на стенах черноты погреб казался глубоким склепом.

Джайн вновь взялся за лопату, шагнул через порог.

Темная фигура в углу, сгорбленная и нависающая, с расплывчатым пятном вместо головы, с раскинутыми в стороны лапами, чуть шевельнулась, будто готовясь схватить идущего к ней мужчину.

Смотритель ничего не замечал, перенося вторую ногу.

– Стойте! – Максимилиан схватил его за рукав. – Там что-то есть!

Джайн не зря рассказывал про свою службу в «самоцветном» отряде. Кривой и хромой, он довольно споро отпрыгнул назад, швырнул что-то в погреб и захлопнул дверь, навалившись на нее всем телом.

Внутри что-то громко хлопнуло и часто-часто защелкало, будто сотни голодных птиц принялись клевать созревшие семена подсолнуха. Когда звуки пропали, смотритель вытащил из кармана красный глиняный мелок и одним быстрым движением нарисовал сходящуюся к центру спираль. Подбородком указал Максимилиану на маяк, махнул рукой:

– Возвращаемся. До утра угля хватит, а там попробуем еще раз.

И спросил, прищурившись:

– Откуда ты узнал?

Мальчик, все еще несколько напуганный, лишь проговорил растерянно:

– Не узнал… Увидел.

* * *

Дни на маяке протекали с неизменной монотонностью, и спустя время Максимилиан вряд ли смог бы отличить один от другого. Утро начиналось с обхода защитных знаков, где Джайн пытливо проверял все амулеты, начертанные на стенах и полу символы, пучки трав, горки косточек и полоски соли. Лишь удостоверившись, что все в порядке, Джайн разрешал разжигать камин и разогревать нехитрый завтрак. Пока Максимилиан нарезал вяленое мясо и размачивал в воде сушеные яблоки, смотритель совершал обязательный ритуал – поднимался наверх маяка и осматривал по кругу окрестности, бормоча что-то себе под нос.

После завтрака в обязанности мальчика входила уборка ночных горшков и подъем воды из колодца, изредка – поход за углем или смена сена в матрацах. Обычно Джайн составлял ему компанию, но было несколько дней, когда смотрителя лихорадило, и Максимилиан, сам слабый и терпящий постоянные боли, выполнял работу в одиночку.

После обеда, обычно состоящего из чечевичного супа и сухарей, Джайн уходил в комнату наверху, где составлял нехитрый отчет, который раз в неделю отправлял с почтовым голубем на восток, куратору в Ноирант. Насколько Максимилиан знал, смотритель в каждом письме сообщал о нем, просил прислать команду, что заберет мальчика в город, или хотя бы лекаря. Но то ли далекому куратору не было дела до умирающего ребенка, то ли с просьбой Джайна были какие-то сложности, до сих пор никто так и не появился.

Ближе к вечеру они заправляли масло в лампах, сливая старое в ведро и после процеживая сквозь плотную ткань. Потом поднимались на осветительный балкон, где Максимилиан смотрел на Пустоши, а Джайн чистил и натирал «солнечный камень» – большой, похожий на медовую каплю янтарь с сеткой заметных трещин. Еще раньше они вымыли хрупкие от времени окна балкона, и теперь ночами сияние самоцвета ярче и сильнее било ползущую с севера тьму, отбрасывала ее прочь от мира живых.

А еще Максимилиан надеялся, что свет их маяка увидят несчастные, заплутавшие в Пустошах. Или легионеры «самоцветных» отрядов, которым очень важно чтобы о них помнили, их ждали.

За поздним ужином, под бокал вина с сыром, наступало время разговоров. Обычно говорил Джайн, обретший в лице мальчика благодарного слушателя. Рассказывал о своей родине, песчаном Арнудане, где тревожно гудит древний вулкан, а ночами на берег выползают на охоту светящиеся моллюски. Рассказывал про Афиладский Теокрарий, огромный остров восточнее материка Атиль, где старая Империя держала несколько крупных колоний, но что-то вышло из джунглей и увело за собой всех жителей. Ходили слухи, что где-то там, во мраке хищной и ядовитой сельвы, они обрели новую жизнь, только теперь они и не люди вовсе.

Рассказывал про проклятый материк Афлаххам, где среди осколков разрушенных миров гнили мертвые боги, источая смертоносные миазмы и тлен, от которых не было ни лекарства, ни спасения.

– Наставник рассказывал, что на Мертвый материк сослали Великих шаманов, плененных Императором, – вспомнил Максимилиан. – Но те сотворили какой-то обряд и призвали в наш мир Лунные Пустоши. Но неужели нельзя сделать так, чтобы эти Пустоши вернулись обратно? Неужели клирики Света слабее каких то темных колдунов?

Джайн бросил на мальчика укоризненный взгляд, сказал:

– Ты зря недооцениваешь носителей иных сил. Это глупо и неправильно, – смотритель расправил пальцами усы, сказал глядя на огонь. – Я многое повидал из того, что хотел бы забыть. Но что понял точно, что вынес из всех этих походов, так это уверенность в единстве природы любой колдовской силы. И служители Света, и поклонники Маатаи, и приверженцы Саала – все черпают силу из одно источника.

Максимилиан внутренне похолодел. Подобные слова попахивали опасной ересью.

– Светлые открывают свои души лишь определенным силам из верхних миров, – словно ничего не заметив продолжил Джайн. – Шаманы и прочие «темные» призывают на помощь духов иных планов, всех без исключения. Но и те, и другие, по сути, лишь сосуды для чужой силы, лишь проводники ее в наш мир. Ведь наполненность Светом ничем не отличается от одержимости лярсой…

– Замолчите! – не выдержал Максимилиан, вскакивая.

В глазах на миг потемнело, но он удержался от падения. Сжал кулаки, удерживая сознание на плаву, гневно посмотрел на Джайна.

– Будь на моем месте мой отец, вы давно бы уже беседовали с орденским дознавателем! – почти выкрикнул он. – Как вы можете сравнивать Свет, что дарит защиту и тепло, с черными тварями, что пожирают душу и тело? Да еще и работая смотрителем «солнечного» маяка!

Бывший легионер спокойно вынес тираду младшего Авигниса, ответил без злости и обиды:

– Ты еще слишком юн, ты видишь одну сторону медали. Возможно, когда-нибудь ты поймешь, что я прав.

– Вы не правы! – уверенно отрезал Максимилиан. – Вы все еще отравлены той дрянью, что вылезла из духокамня! Это она в вас говорит!

– Я давно уже от нее избавился, – невесело усмехнулся Джайн.

– Так чего ж зовете ее во время Грозы? – прищурился сын инквизитора. – Снова хотите стать ее оболочкой?

И замолк, испуганно отпрянув – ему показалось, что смотритель сейчас ударит его. В голове запоздало промелькнула мысль, что он опасно перегибает палку.

Но Джайн лишь швырнул в огонь свой старый платок, на скулах играли желваки. Но голос его оказался на удивление спокойным, даже показательно безразличным.

– Иди в свою комнату, мальчик. И не забудь закрыть окно – ночью обещают дождь.

Максимилиан постарался что-то ответить, чтобы последнее слово осталось за ним, но не смог придумать ничего иного, как:

– Свет всё равно победит…

Последнее слово внезапно сбилось, язык запутался в буквах, а комната перед глазами завертелась. Голову пронзила острая боль, раздирающая череп, шею, спину и ребра.

Последнее, что Максимилиан успел увидеть, это Джайн, рванувшийся к нему из своего кресла.

* * *

Боль накатывала волнами, неторопливо вознося на самый пик и удерживая там какое-то время, потом также медленно опадала, даря отчаянную надежду на то, что приступ был последним и сейчас все пройдет. Но вот вновь разгорался огонь в спине, вновь языки живого пламени заползали под кожу, забирались на лицо, выпирая из глаз и пересохшего рта. И естество молило о пощаде, молило остановиться хотя бы здесь, где еще не так нестерпимо больно, где не хочется выскрести себя пальцами из головы, будто гнилую улитку из раковины.

Боль была глуха и беспощадна, она ослепляла и скручивала мышцы в тугие жгуты.

Наверное Максимилиан кричал. Нет, скорее всего он кричал, пытка была нестерпимой, но память стирала эти моменты, сознание милосердно покидало его в самые ужасные мгновения. Зато он помнил удушье, горящую кожу, сведенные жгутами мышцы и привкус крови во рту. Помнил темный потолок с пятнами сажи, багровые угли в зеве очага, край влажного льняного полотна, служащего простынёй.