Сперва, как уже упоминалось, Альбертин хорошенько поел, и это придало ему сил. Затем брат Эберхардус признался в том, что кошка пострадала совершенно случайно и никто не помнит, как такое вообще вышло, но раз уж случилось, то пусть будет. И если Альбертина это огорчает, то можно позвать полубрата Пепинуса и приказать ему закопать бедное животное (что и было проделано, к большому неудовольствию полубрата Пепинуса, которого оторвали от выпивки).

После этого Альбертин задал еще несколько вопросов касательно того, где ему, Альбертину, будет назначено жить и от каких щедрот предполагается питать его и одевать. Попробовал он выяснить также обстоятельства жизни и смерти Лоннеке ван Бовен, но никто из его собеседников не знал о такой госпоже и даже никогда не слышал ее имени.

Было решено выдавать Альбертина за ученого монаха из обители святой Маартье, что на севере Брабанта (существует ли подобная обитель на самом деле, никто не поинтересовался).

В среде церковного причта царил небольшой переполох, вызванный кончиной Ханса ван дер Лаана; собственно, смерть престарелого святого отца никого не удивила, но освободились его апартаменты, остались книги и алхимические сосуды, а также место второго священника. Все это не могло не волновать умы.

Братство Святого Иоанна Разбойного воспользовалось тем, что общее внимание было отвлечено всеми этими малозначительными для ученых мужей вещами, и устроило Альбертина на жительство в освободившуюся комнату, заодно предоставив ему книги Ханса ван дер Лаана и его письменные принадлежности – для работы.

При виде книг Альбертин поморщил нос и повернулся к брату Сарториусу:

– Так ради этого вы призвали меня из Сада земных наслаждений? Чтобы я по целым дням сгибался над книгами?

– Зато ты можешь разместить свои буквы там, куда они пожелают прилепиться, и охранять их, как тебе вздумается, – возразил брат Сарториус, рассчитывая подобным доводом умаслить Альбертина, но тот лишь фыркнул:

– В саду у меня были добрые друзья, и подруга с головой свиньи по имени Маартье, и кабак внутри разбитого кувшина, где я мог вволю упиваться вином одиночества, а здесь что? Общество странных людей, пыль да книги.

– И столь любезное тебе одиночество, – напомнил Сарториус.

– Да разве ж это то одиночество, которое пьянит? – унылым тоном проговорил Альбертин. – То одиночество, что Маартье разливала из своего разбитого кувшина, было запретным и тайным, его не всякому подавали. А тут одиночество сыплется, словно перхоть, ни пить его, ни дышать им невозможно.

– Такое одиночество, как ты говоришь, и вправду отвратительно, и потому мы будем навещать тебя как можно чаще, – обещал Сарториус и закашлялся. Нехороший это был кашель. Глаза Сарториуса налились кровью, в животе заболело, а он все кашлял и кашлял. Обеспокоенный этим Альбертин усадил его в кресло, то самое, в котором совсем недавно опочил Ханс ван дер Лаан, и принес ему воды.