И вот мастер Иеронимус взял лист и, переложив кусочек угля в левую руку, как нередко делал в юности, прочертил несколько уверенных линий.

На полке, где были аккуратно расставлены краски и лежали листы для набросков, вдруг прошуршало, как будто пробежала мышь. Мастер Иеронимус даже глаз не поднял, боясь спугнуть это существо, хотя по опыту прежних лет знал: существа эти довольно нахальные, и проблема, скорее, не в том, чтобы их не спугнуть, а в том, чтобы от них отделаться.

Прошуршало опять, потом что-то упало с полки. Иеронимус продолжил работу, не обращая внимания на эти звуки. Он нарисовал ухо, потом дерево, потом еще одно ухо, растущее из дерева. И тут кто-то ущипнул его за руку.

– Вы же видите меня, – пропищал голосок.

Иеронимус провел еще несколько линий. Дерево на его рисунке – изогнутое, с морщинистой корой – страдало почти как человек. И страдание это причиняло ему растущее из его ствола ухо, в чем не было никаких сомнений.

– Вы же слышите меня, – сказал человечек, распластавшись на листе так, чтобы закрыть собой только что нарисованное дерево.

Иеронимус провел угольную черту прямо через его тельце.

Человечек задергал ножками и заплакал так громко, что у Иеронимуса зазвенело в ушах.

– Ай, ай, ай! Зачем вы мне больно делаете?

– А ты разве не ущипнул меня больно? – возразил мастер Иеронимус, наклоняя над ним лицо. – Разве ты не верещишь тут, как будто тебя зарезали? Кто ты такой?

– Меня звать Йоссе ван Уккле, и я философ, – представился человечек, силясь подняться хотя бы на четвереньки. Его ладошки и колени были испачканы углем. – Я основатель братства Арифметиков и некогда был хорош собой, высок ростом и непревзойденно умен.

Помолчав, мастер Иеронимус проговорил:

– Сдается мне, я даже помню тебя.

– Ну еще бы вы меня не помнили, мастер! – обрадовался маленький Йоссе и запрыгал, топча нарисованное дерево, а заодно оттаптываясь и на нарисованном ухе. Ухо морщилось и пыталось отползти, но твердые пятки философа так и молотили по нему. – А уж я-то как вас помню, мастер Иеронимус! А каноника из Бреды помните? Ханс ван дер Лаан, святой души человек, алхимик. Он еще заказывал посуду у нашего Стааса, да упокоит Господь его душу, а также душу его супруги, и душу его бывшего хозяина, стекольщика. Ой нет, стеклодува. Мастера-стеклодува. Ему еще моя жаба, благочестивая Фромма, не нравилась, а ведь она стала герцогиней Клевской.

– Помолчи, – сказал мастер Иеронимус. – От твоего звона не продохнуть.

– Ладно, – покорно согласился философ и уселся, обхватив колени руками.

– Давно ли ты здесь? – спросил Иеронимус.