– Может быть, поместить его в рай? – прищурился мастер Иероним. – Там-то поспокойнее, чем в саду возле фонтана.

– Да что ему делать-то в раю? Из людей там лишь Адам да Ева, а еще один мужчина будет лишним и только внесет сумятицу.

– Вижу я, что ты действительно философ, Йоссе, и хорошо разбираешься в том, как устроена вселенная, – сказал мастер Иеронимус. – Но как я отправлю брата Сарториуса в Сад Земных наслаждений, если никогда не видел брата Сарториуса? Как же мне его изобразить, если я не могу себе его представить? А если я его придумаю, то будет ли это брат Сарториус, или же это окажется кто-то совершенно другой?

– Не вы ли признавали, мастер, что в состоянии нарисовать даже то, чего никогда не видели? И разбитый кувшин – тому наилучшее доказательство. Внешний его облик вы изобразили со всей достоверностью, однако то, что происходит внутри него, то, что скрыто от взоров, – об этом вы даже не догадываетесь. А между тем оно там происходит.

– Твоя правда, – признал мастер Иеронимус, улыбаясь уже шире, и принялся рисовать на сухой ветке только что созданного им дерева большой мясистый бутон.

8

Бутон этот был темно-красного цвета и весьма увесистым. Он набухал на тощей и голой ветке прямо над кабаком Маартье, и свиноголовой аббатисе это очень не нравилось. Она то и дело бросала на бутон неодобрительные взгляды. И вот когда она в очередной раз подняла свой пятачок и сердито хрюкнула, ветка обломилась, бутон упал на землю и раскрылся. Внутри бутона лежал, скорчившись, человек в монашеской одежде. Поначалу Маартье подумала, что это вернулся Альбертин, и обрадовалась, но присмотревшись, поняла: никакой это не Альбертин, а другой, совершенно незнакомый человек. «Ничего хорошего в этом нет», – решила Маартье и ударила его по голове разбитым кувшином. Кувшин рассыпался на множество осколков, каждый из которых оказался помечен особой буквой. Осколки с визгом убежали на тонких ножках, а человек застонал, открыл глаза, выкашлял здоровенный сгусток крови и уставился на Маартье.

– Чего тебе? – осведомилась она.

– Налей мне одиночества, – попросил незнакомец. – Сладкого и густого одиночества. Я заплачу тебе соломой.

– Откуда ты только такой взялся? – проворчала Маартье. – Не нужна мне твоя солома. Что ты здесь забыл, бродяга? Не помню тебя по прежним временам.

– Я пришел увидеться с Господом, – сказал брат Сарториус. – Скажи мне, как к нему пройти. Он должен быть где-то поблизости, сверху.

Услыхав такое, Маартье расхохоталась во всю глотку, смех ее разрастался и скоро охватил весь Сад Земных наслаждений: ведь впервые здесь кто-то смеялся поистине вселенским смехом, и не над чьей-либо отдельно взятой глупостью, а над всем этим глупым человечеством сразу.